— При чём тут это? — поморщился я. — Просто никогда не любил. Приходилось видеть, да, но не по своей же воле…
— Так ты догадался, что я сотворил? — ухмыльнулся Алёшка. — Не стал я князя магией убивать, сие запрещено Договором. И даже медведя магией злить не стал, потому что случись дознание… наше, Иное, то на медведе могли бы и следы воздействия заметить. Даже на мёртвом… А вот если взять муху… обычную такую навозную муху, в любой конюшне их полно… и раздразнить ею зверя… И кому придёт в голову её искать? А даже и прознай кто про неё… всё равно я не шибко виноват. Магией воспользовался в отпущенных мне пределах, запрещённых заклятий не творил, умысла на человекоубийство не имел. Я, можно сказать, просто игрался. Если что, Андрей Галактионович, я ж ещё почти дитя… а детство мне трудное досталось, игрушек, почитай, и не было. Вот и приучился баловаться с тем, что под руку попадётся. Кошка так кошка, мышка так мышка, мушка так мушка. И мог ли я детским своим разумом предугадать, как мои игры отзовутся? Посечь, конечно, следует, чтобы впредь неповадно было, но Договор ведь не нарушен, правда?
— Где ж тебя вчера допоздна носило? — стараясь сдержать одновременно одолевающие смех и ужас, спросил я. — Зримозапись твоя минут десять всего заняла.
— А как думаешь, сколько я того мига дожидался, пока князь мишек своих подкормить направится? — невозмутимо ответил Алёшка. — Не мог же я ему мысль такую подкинуть, это уже было бы воздействие… Нет, всё само собой должно было случиться.
— Да уж… — протянул я. — А ты, брат, выходит, опасный перец.
— И ещё какой! — признал он. — Что, Светлый, в новый свой Дозор заявишь?
— Про что? — удивился я. — Что разморило меня дорогой и сон про князя Корсунова приснился? Так снам верить нельзя. И вот что… эту твою зримозапись можно ли… ну, я не знаю… по Сумраку развеять, что ли… в порошок стереть. На всякий случай.
— Ну, если только на всякий случай, — согласился Алёшка. — А здорово я с мухой придумал, да?
Его сейчас тянуло поговорить. Оно и неудивительно — если вспомнить, каким он был вчерашним вечером. За бодростью своей и весельем прячется он от ужаса: ведь как ни крути, а убил. Пускай злодея, шельму, кровопийцу… а вот сделал живого неживым. Меня ведь тоже после той ночи трясло, когда я Архипа со Щетинистым упокоил. Так то я, взрослый, в полку пять лет отслуживший, всякого повидавший… а тут мальчишка пятнадцати с половиной лет. И ему теперь с этим жить.
Отвечать я не стал. Просто глядел по сторонам — как одни сугробы сменяются другими, как заволакивают солнце сизые тучи, готовые разродиться новым снегом, как чернеет вдали кромка елового леса — точно одна-единственная строчка на белой бумаге. Чёрное на белом. Одна масть по другой масти, а вместе — получается смысл. Разобрать бы ещё какой.