Ещё бы! Постоялый двор гудел, как растревоженный улей. Новость обрушилась на собравшихся, точно могучая сосна, опрокинутая не менее могучей бурей.
— В клочки!
— Кровищи-то, кровищи было!
— Да уж застрелили, ясное дело, не оставлять же…
— Говорят, совсем уж ни с того ни с сего!
— А наследников-то и нет! Одна была дочурка, да и той не стало…
— Про супругу неужто забыл? Какая-никакая, а по закону всё ж таки жена ему.
— Уже урядник приехал, и полицмейстер из города.
— А что псари? В холодной уже? Их оплошность, не уследили!
— Как верёвочке ни виться… Господь Бог долго ждёт, а больно бьёт. Отлились ему слёзы моего Грини!
Алёшка молча доел свою похлёбку, дождался, когда и я утолю утренний голод, и негромко сказал:
— Ну, поехали. Дорогой всё и расскажу.
Времени у нас было достаточно. Пятьдесят вёрст, да обычным лошадиным ходом, без артефактов — это часа четыре, если особо не гнать. Алёшка не то что не гнал, а и вовсе не дёргал вожжи — умные наши кони и без того знали, куда скакать. Звенел над дугой колокольчик, но казалось мне, будто звенит погребальный колокол, особой печали, однако же, не вызывая.
— Ты ведь не забыл, Андрей Галактионович, что князь Корсунов с сестрой моей сотворил? — уже когда выехали мы с просёлка на тракт, глухо спросил Алёшка.
— Такое забудешь! — совершенно честно отозвался я, осознав, что впервые обратился он ко мне на «ты».
— А помнишь, почему отказался я тогда лишать его жизни? Ведь не должны по земле таковые крокодилы ходить! И прав ты был: коли ни государыня, ни Господь Бог таковых не карают, то надлежит самим то исполнить. Я ни капельки князя в тот вечер не жалел, и кабы не дочка его… Вот её пожалел — и пообещал, что папеньку не трону, не лишу родителя. И держал своё слово — пока жива была Дашенька. Но как забрал её Господь, так тем самым и от клятвы меня освободил. Вчера утром, как услыхал про всё, так сердце у меня схватило, и понял я: пора! Вот прямо сейчас, потому что потом разное начнётся, Дозоры, разборы, графья, графини… быть может, и не улучить уже миг. Не серчай, некогда мне было тебе всё то объяснять. Ноги в руки — и пошёл.
— И что ж за любовь тебя грела? — не преминул поинтересоваться я.
— Знамо дело, к Дашке, — хмыкнул он, обернувшись ко мне с облучка. — К сестре… Кого любишь, за того и мстишь.
— Становишься настоящим Тёмным, — добавил я в голос иронии, хотя было мне невесело. Ведь если масть берёт своё, то и меня, значит, ждёт превращение в истинного Светлого вроде Кости? Тоже возмечтаю о спасении человечества? Не хочу!
— Да при чём тут это? — отмахнулся Алёшка. — Я ведь это давно замыслил, чуть ли не с того дня, как ты меня посвятил. И когда про Договор узнал, про то, что можно, а чего нельзя, — придумал, как надо.