— Откуда, Яков Арнольдович. Мой кругозор ограничен стенами барака и штольни.
— Перед тем как должен прийти очередной груз, а даты поставок утверждены сверху, за день до этого выводят «доходяг»: детей, стариков, тех, кто не может работать. Им дают с собой провизию и палатки. И они идут, построившись шеренгой по тракту, прокладывая дорогу для машин, утаптывая снег. Ночуют на морозе в палатках, путь ведь неблизкий. А спать на таком холоде нельзя, не проснёшься. Так они привыкают дремать сидя. Подумайте только!
Потом мне приводят этих несчастных детей, и я вынужден ампутировать им отмороженные ноги и руки. Лекарств мало, и они тоже делятся: для работников лагеря и всех остальных. Калеки полноценно работать не могут, и пайка их мизерная. Вынуждены, дабы не умереть от голода, искать в мусорных кучах картофельные очистки, гнилые капустные листы, что удаётся, хотя бы условно съедобное. Знаете, — подытожил Яков Арнольдович, — мне стоит благодарить судьбу уже за то, что живу по эту сторону ограды.
Я содрогнулся, представив такую картину. Безногие, безрукие мальчишки-калеки. Голодные до такой степени, что и гнилые овощи едят. Мне не понять подобной жестокости. И не оправдать. Никогда.
Разговор наш постепенно угас. Почти осязаемо стояло в этих стенах эхо чужой боли и смерти, витало в воздухе чувство безысходности.
Яков Арнольдович скомканно попрощался, прихватил посуду и ушёл к себе. Я остался один.
Мои беззаботные дни в лечебном бараке пронеслись стремительной вспышкой. Яков Арнольдович выбил для меня один лишний день, но более увеличить моё пребывание был не в силах. Чигуров хотел золота, и он привык его получать любым способом, не считаясь с количеством загубленных жизней. В период, когда ни одна должность не защищала людей от доносов и ложных обвинений, никто не мог чувствовать себя спокойно. Выполнение плана по добыче золотой руды давало Андрею Ефимовичу чуть больше гарантий, что завтра он не вылетит со своего поста, как это случалось уже с его предшественниками.
И нас снова гнали в шахты, невзирая на то, что мороз так и держался на минус пятидесяти пяти, когда даже плевок замерзает на лету. Я не замечал этих будней, всеми мыслями погрузившись в продумывание плана побега. Выход один — бежать с прииска. Бои продолжались. Не чаще раза в неделю меня вызывал знакомый парнишка, и на потеху публике мы с очередным соперником мутузили друг друга. Заключённые давно знали, что надо от нас. Никому не хотелось умирать, и никому не нужны были чужие травмы, по молчаливой договорённости мы расквашивали друг другу носы, чтобы Чигуров мог насладиться видом чужой крови и наносили якобы смертельные удары, после чего мирно расходились по своим баракам.