— Ты гнида! — заорал на него Митька.
Я подошёл к нему вплотную, Пахом метнулся со своего места ко мне, но не успел. Со всей дури и злости, что скопилась за эти дни, вмазал я кулаком по надменной харе наглого мальчишки. Тот натужно крякнул и осел, из сломанного носа хлынула кровь.
Кто-то сильно ударил меня сзади по затылку, и в глазах потемнело.
Пульсирующая боль таранила голову, казалось, ещё немного и затылок расколется, как гнилой орех. Я с трудом открыл глаза, надо мной сидела заплаканная Даша. Попытался спросить, что случилось. Пересохшее горло обожгло воздухом и с губ сорвался невнятный хрип.
— Гришка, — встрепенулась жена, — очнулся!
Она бережно приподняла мне голову и помогла напиться. На шум из-за занавески высунулся отец:
— Ты чего творишь, обалдуй? Смерти захотелось? Чуть всех нас под монастырь не подвёл, дубина стоеросовая!
Он зашёл в комнату, присел на край кровати. Даша смотрела на него с укоризной.
— А ты зенки не пяль, — рассердился старик, — кабы не Панас с Пахомом, хоронили бы сейчас… Зачем к Митьке полез, паразит?
— Прости, — я понимал, чем могла закончиться моя выходка, — не сдержался, когда он деда ногой по лицу саданул.
— За то его свои бы наказали, а теперь, выходит, ты кругом виноват. Эх, бестолочь, — махнул рукой отец.
— Тебя когда по темечку приложили, Митька осерчал, велел стрелять. Мы с Панасом и Архипом промеж тебя и солдат встали. Пахом подскочил, комбеда этого, чтоб ему пусто было, успокоить пытался. Тут и мужики подоспели при оружии. Чуть было свалка не началась. Все, итак, обозлённые. Как увидели тебя в крови и Архипа с разбитой физией, так и вовсе взбеленились. Насилу по сторонам развели всех.
— Митька этот, поганец. Недоросль, возомнил себя хозяином надо всеми, — отозвался я.
— Мало ли их таких теперича, — кивнул отец, — попомни моё слово, недолго он тешиться так будет, кто-нибудь от широты души, приложит его, болезного, так что не поднимется. Народ «добро» помнит.
— Пока его приложат, он сам в могилу скольких заведёт?
— Не нам то решать, — нахмурился отец, — а ты давай, поднимайся, чай не барыня на перинах разлёживаться.
— Куда ему, — возразила Дарья, — только очнулся.
— Ничего. Как мой батя говорил, лихорадка подкралась, иди дрова поколи, тело враз прогреется, лучше, чем в бане, и всякая хворь сбегнёт. Живот скрутило, иди на огород, и делом займёшься, и овощам пользительно.
Даша улыбнулась:
— Помнится, один вы живым остались из деток?
Отец нахмурился, но внезапно его взгляд потеплел:
— Хорошая ты баба, Дашка, а всё одно — дура.
Хоть и ругался порой на неё старик, только и любил, как родную дочь, потому и пропускал мимо ушей остроты жены.