— Пятьдесят восьмая.
— А пункт? — блеснул он глазами.
Этого я у Троицкого не спрашивал, наверное, стоило. Хотя… Какая разница. А в документах всё есть. Сами потом скажут.
— Не помню, — отбрехался я, — плохо было, почти в бессознанке.
— Бывает, — кивнул словоохотливый сосед, — меня Карпом зовут. Карп Ефремович, стал быть.
— Егор, — ответил я ему.
— Ну, будем знакомы, — улыбнулся мужик.
Он был неплохо одет: цигейковая шуба, на голове треух, на ногах новые валенки, руки в толстых рукавицах. Дорога давалась ему тяжело, он то и дело снимал шапку, утирая пот с блестящей на солнце лысины. Круглые глазки стреляли по сторонам, не упуская и малейшей детали.
— Куда нас дальше, знаешь? — не выдержал я. Неопределённость изматывала.
— О, братец, ты и это промохал? — покачал Карп головой, — погоди, добредём до Томска, там разберутся. Документики-то твои вон, — кивнул он в сторону, — у начальства, — сам-то откуда?
— Степной край, село Кривцово.
— Я тоже деревенский, — заулыбался Карп щербатым ртом, — Веденеевка зовётся. Хорошо там, — мечтательно поднял он глаза, — особливо весной, когда яблони цветут. У нас их знаешь сколько? Выходишь на крыльцо, а деревня точно пологом бело-розовым укутана, всё в цвету. И лес рядом, а оттуда запах летом духмяный грибами да травами. Эх, нескоро вернусь таперича.
Карп замолк, поддавшись нахлынувшим воспоминаниям.
И у меня перед глазами неслась та короткая жизнь, что провёл я здесь. Золотые нивы, разбросанные средь лугов. Величавый лес, точно хлебосольный хозяин, кормивший каждого, кто к нему пришёл. Наш дом… Жена и дети…
Снова бросил взгляд на кандалы. Куда бы ни закинула меня судьба, хоть на край света. Клянусь вам, родные, я вернусь.
Ночевали мы возле небольшой деревушки. Чуть в стороне от неё располагалось зимовье для арестантов: холодные сараи, с засыпанным соломой земляным полом и несколько избушек для начальства и конвоиров. Солдаты споро растопили печурки в своих домиках, округу наполнил запах дымка, мы же, как могли, устроились в сарае.
Из деревушки пришли женщины с корзинами продуктов, у кого были деньги, могли купить себе на ужин свежего хлеба, творога, молока и даже солёного или копчёного сала. Только таких счастливчиков набралось едва ли с десяток человек.
На ужин нам принесли горячий суп, жидкий, почти безвкусный, но он согрел наши вконец промёрзшие тела. Мы заели его хлебом и, как могли, улеглись спать.
Побудка началась, едва солнце показалось из-за горизонта, окрашивая снега в нежные тона розового и золотого. Хлеб, остывшая баланда. И то радость. Топать на голодный желудок весь день несладко.