Маруся покраснела и опустила голову.
— Почему вы не скажете отцу? — Обернулся я к ней.
— Видите ли, — ответил за неё врач, уже на выходе, — увольнение для Фёдора Филипповича означает одно — тюрьму. Потому мы и справляемся сами. Не вмешиваем его, — он прикрыл плотно дверь за собой.
— Отец рассказывал о вас, — заполнила неловкую паузу Маруся, — как вы помогли им в шахте. Ведь у Чигурова во всём виновата охрана, чтобы ни случилось. И на наказания он скор.
— Нас бы тоже по головке не погладили за простой, — ответил я. Понятно теперь, почему ко мне сложилось такое отношение.
— Вы говорите, если что-нибудь понадобится, — девушка поправила на мне одеяло.
— Спасибо, только мне здесь и правда, как в раю.
— Завтрак вы проспали, — виновато ответила она, — но скоро обед.
— Кормят три раза в день? — удивился я.
— Не радуйтесь сильно, — улыбнулась Маруся, — пайка та же, только что супа чуть побольше.
— И то радость, — кивнул я.
Маруся вышла и у меня появилась возможность осмотреться. Ничего примечательного — обыкновенная палата: две кушетки напротив друг друга под окном, тумбочки, в углу рукомойник. Вот и весь небогатый антураж. Но здесь было чисто и тепло, хотя меня самого немного потряхивало от странного озноба. Рана давала о себе знать. Белёные стены, от которых ещё чувствовался запах извёстки, почти чистые, застиранные простыни. Никакой барачной сырости и печного угара.
Я потянулся, тут же пожалев об этом, бок прострелило болью. Поморщившись, принял положение поудобнее и, впервые за долгое время заснул. Не в вонючем бараке, не на сыром, пахнущем сыростью матрасе, не в окружении десятков таких же бедолаг. В тишине, тепле и покое.
Маруся тихонько тронула меня за плечо:
— Егор Иванович, просыпайтесь.
Я сонно заморгал:
— Уже обед?
Желудок горестно урчал, напоминая, что последняя пища была в нём очень давно.
Девушка рассмеялась:
— Уже ужин. Вы проспали до самого вечера. На закате сон вреден, голова болеть будет, потому я вас и разбудила.
— Правильно сделали. Я жутко голодный, — улыбнулся ей в ответ.
Маруся поставила рядом с кроватью табурет и принесла две тарелки супа и положенный кусок хлеба. Я перелил содержимое обеих посудин в одну, подогрев таким нехитрым способом свой обед. Приподнялся, опершись о спинку кровати, и принялся за еду. Суп был не таким жидким. Это усиленное питание для больных, что ли? Или повар сжалился над нами?
Тарелка скоро опустела, а я откинулся на подушку, сыто икая с непривычки.
— Спасибо, Марусенька, — поблагодарил девушку, протянув ей пустую посуду.
— Ну что вы, — отмахнулась она, — это моя работа. А теперь лекарства.