Утром и правда стало теплее, солнце выглянуло из-за туч, согревая наши промёрзшие тушки, слепя глаза бликами света.
На высоких сопках перед нами стоял тёмный забор, за ним виднелись крыши зданий, к лагерю ввысь по сопке вела лестница, а через каждый десяток метров стояли вышки с часовыми.
— Почти пришли, — выдохнул один из охранников, — к вечеру будем на месте.
Ближе к ночи, когда на небо взобралась отчего-то маленькая и какая-то тусклая луна, мы подошли к подножию устремлённой ввысь лестницы. Она шла почти вертикально вверх, и непонятно было, как по ней забираться.
— Ну? Чего встали? — поторапливали нас конвоиры. — Шагай, шагай!
И первыми подали пример: один из солдат бодро стал взбираться на эту невозможную во всех смыслах лестницу. Мы полезли следом, неожиданно, она оказалась не такой крутой — ступай себе по узким ступенькам, да и дело с концом. Дошли до первой площадки, глянули вверх, ещё топать и топать.
Побегов опасаются? Кто рискнёт выйти отсюда на пятидесятиградусный мороз даже добровольно? Бежать в эти стылые сопки, где ледяной ветер сбивает с ног и замёрзнуть там наверняка насмерть? Нашли дураков.
Мы шли дальше, воздух разреженный, дышать становилось трудно. Каждый вдох требовал неимоверных усилий, кружилась голова. Я с опаской оглянулся назад. Споткнись на такой лесенке, и катиться будешь до самого низа, потом и костей не соберут. Добрались до следующей площадки. Сколько там ещё ступеней? Дальнейший путь тонул в вечернем тумане.
— Поживей, — крикнули нам сзади, — всю ночь так плестись будете!
Последних начали подгонять штыками в спину, отчего вся двигающаяся вверх, точно огромная гусеница, колонна, пришла в движение, заспешила, засуетилась и поползла поживее. Никто не обращал внимания на задыхающихся людей, согнувшихся пополам, пытавшихся сделать глоток воздуха и от натуги сравнявшиеся цветом со свёклой.
Последний пролёт мы шли на одном упрямстве, и вот она, небольшая площадка, за которой вздымались к небу массивные ворота.
— Мордор какой-то, — пробормотал я тихо, осматривая тёмные, сделанные из цельных огромных брёвен створки.
— Что? — закрутил головой Пашка.
— Не обращай внимания, — просипел я, силясь отдышаться.
Нас кое-как построили перед воротами в шеренгу, створки распахнулись, обнажив широкий двор, за которым виднелись бараки, здания охраны и начальства, какие-то сараи.
Мы вошли внутрь, построились вдоль забора. Далее нас не пустили. Перед бараком в окружении конвойных появился человек. Ростом невысок, светлые волосы острижены коротким ёжиком, невнятные черты лица, точно смазанные. И почти бесцветные глаза, смотревшие странно, казалось бы, безучастно, однако с примесью злорадства и ненависти.