— Жуть какая, — поёжился Миша.
— А ты думал, на курорт попал? — горько усмехнулся Григорий. — Спите, завтра рано вставать, — сказал он, кутаясь в драное одеяло, как был в одежде, — и тулупы не снимайте, покрадут, — добавил он.
Мы переглянулись, в таком холоде раздеваться я и не собирался, Миша же вовсе затянул потуже верёвку, которой была подвязана его одежда, ушанку завязал под подбородком и только тогда лёг, опасливо озираясь по сторонам.
Несмотря на усталость, спать я не мог. О зверствах, творящихся в лагерях, были наслышаны все в XXI веке, но такого… Думается мне, в нашем времени о многом ещё не знают или не говорят. Выходит, для охраны лагеря свезли сюда со всей страны садистов и убийц. Я глянул вверх, где, свесив во сне руку, сопел Пашка. Выживет ли малец здесь? И моё время поджимает. До весны мне надо вернуться домой. Пока же это всё выглядело бредовой затеей. Как справиться? Повсюду часовые, вышки, забор с наскока не одолеешь, подкоп не сделаешь. Придётся ждать, когда появится хоть малейший шанс.
Когда нас подняли, ещё было темно. Спросонья многие не могли сориентироваться, куда идти и что делать. За что получали тычки от других заключённых. В столовой нам выдали по куску хлеба: пайка пятьсот грамм, для вновь прибывших, так как ещё не поделили нас на «лошадиную» группу, где были самые сильные из мужиков и среднюю, только «доходяг» определили, стариков, немощных и детей до 14 лет, куда попал и Пашка.
С обидой в глазах он смотрел на собственный паёк — двести грамм, небольшой кусок, который выдали на весь день. К нему неполная тарелка супа, по большей части просто воды, где плавало что-то отдалённо напоминающее разваренную капусту. Для растущего организма и вовсе — насмешка.
Я поглядел на свой кусок.
— Ничего, — толкнул меня в бок Григорий, усевшийся в столовой рядышком, — будешь выполнять норму, до восьмисот грамм поднимут.
Молча кивнул ему, отломал половину от своей порции и отдал Пашке.
— А вы как же? — Удивлённо глянул мальчишка.
— Не пропаду, ешь, — я размочил в горячем супе оставшийся хлеб, растягивать его на весь день смысла не имело, доел свою порцию и поднялся из-за стола.
Нас повели на утреннюю поверку. В воздухе ещё плавали обрывки тумана, ветер кружил сдуваемый с крыш и заборов снег. Темно, только фонари освещают двор, по периметру стоят охранники с собаками. Раньше я их не видел или не заметил.
Людей разделили на разные партии. Нам досталась заготовка дров.
— Пообвыкнетесь, — проворчал старый надзиратель, — потом уж и на нормальную работу отправим.
Когда мы добирались сюда, я думал, что здесь и лесов-то нет, одна голая тундра, с пятнами стланика. Выйдя же за ворота, конвоиры повели нас, отряд из пятидесяти человек, в другую сторону от лестницы, по которой мы попали сюда. И пусть было темно, удалось разглядеть всё на много вёрст вокруг. Лагерь расположился на нескольких сопках, соединённых между собой узкими тропками. С одной стороны, откуда мы пришли, была широкая долина, а позади наших сопок раскинулся лес, бескрайний и молчаливый. По правую руку вдаль уходило ущелье, его дно прорезал быстрый ручей, не замёрзший даже в такой холод, далее виднелась широкая лента реки. По-над ручьём вилась дорога, уводящая вдаль, почти к концу ущелья, к каким-то непонятным постройкам. Туда сейчас шли большие отряды заключённых под усиленной охраной.