Перед глазами летали чёрные мушки, потеря крови при долгом голодании давала о себе знать. Дёрнувшись на чей-то бросок, пропустил удар в ухо. В глазах потемнело, я почти упал, в последний момент успев упереться руками в землю, и откатился в сторону от летящей на меня ноги.
— Живучий, с-сука, — оскалился Палач, — ничего, сегодня я тебя добью.
Связки на его лодыжке ещё не зажили, только это помешало ему двигаться с обычной скоростью. Он выхватил заточку, блеснувшую отражением лунного света в его руке.
Я поднялся на ноги, отскочил от стены. Нельзя дать им зажать меня. Позади послышался шум, лай собак и крики охраны. Нашу драку кто-то заметил. В один миг нас окружили конвоиры.
— Стой! — тоненько закричала Маруся, которую выпустил Кислый.
В следующий момент на мой затылок приземлился с оглушающей силой приклад, в мозгах взорвался салют огненными вспышками и сознание померкло.
Очнулся, отстукивая дробь зубами. Вокруг темно, тихо и дьявольски холодно. Где я? Встав на четвереньки, мотнул головой. Тело свело от мороза, мышцы не слушались. Раскачивался туда-сюда, разгоняя по жилам кровь, пытаясь согреться. Нащупал стену, поднялся на ноги. Я в какой-то каморке. Крохотной настолько, что от одной стены до другой было два шага, не более. Дерево, покрытое инеем, окон нет. Карцер. Я слышал о нём, но видеть не приходилось. БУР — барак усиленного режима, стоял в отдалении от наших жилищ, ближе к дому командного состава. Несколько крохотных каморок, к которым примыкала стена морга. Их не топили, и зеки замерзали иной раз насмерть. Не каждому удавалось продержаться здесь несколько суток.
Постепенно зрение адаптировалось к темноте, хотя рассматривать было попросту нечего. Голые стены, покрытые плотным слоем изморози, точно бархатом, мерцавшей во тьме.
Время тянулось просроченной жвачкой. Непонятно день или ночь и сколько часов или дней я провёл здесь. Мне казалось — бесконечно долго. Я сидел, скорчившись в уголке. Прыгал, растирал руки и ноги, хоть на короткое время возвращая конечностям подвижность. Спать было нельзя, замёрзну. Когда глаза начали закрываться сами собой, садиться я уже не решился. Дремал стоя, чтобы не погрузится в крепкий сон, для меня означавший смерть.
— Егор Иванович, — донеслось до моего обострившегося в полной тишине слуха, — вы меня слышите? Вы живы?
— Кто это, — ответил я осипшим за время вынужденного молчания горлом.
— Это я, Радченко.
— Фёдор Филиппович⁈
— Слава богу, вы живы, — в голосе охранника звучала искренняя радость.
— Долго я здесь?
— Второй день. Держитесь. Завтра вас отпустят. Не вздумайте спать! Я загляну к вам ночью.