— Велено было ничего не бросать, — объяснил Кержаков, перехватив взгляд.
Велено было про сухари и патроны, подумал Гордеев, но спорить не стал. Колодка, может, тоже когда-нибудь пригодится.
Перельман ушёл назад по колее с проводом, с Тихоней и с двумя солдатами, а рота пошла дальше. Через полчаса они догнали её. Перельман был спокоен и задумчив, как человек, который поставил хорошие часы и теперь слушает, тикают ли. Что именно он соорудил в узком месте между двумя соснами, Гордеев не спрашивал. Видел только, когда подходил проверить, как тот работает: тем же лицом, с каким собирал ходики, с той же нежностью пальцев. И подумал, что, наверное, бомбу и ходики собирают одинаково. Разница только в том, что потом.
Час шли спокойно.
А потом позади, далеко, глухо ухнуло. Лес вздрогнул, с берёз посыпались листья, и вся рота разом остановилась и обернулась.
Перельман снял фуражку. Не от скорби, а так, как снимает фуражку инженер, когда его мост выдержал первый поезд.
— Кавалерия, — сказал он с тихой гордостью.
Гордеев оставил роту на Кержакова и Зимина, взял Тихоню, Клопа, Перельмана и полвзвода и пошёл назад. Шли осторожно, перебежками, ожидая выстрелов. Выстрелов не было. Было тихо. И чем ближе они подходили, тем сильнее пахло. Не порохом. Порохом тоже, но порох заглушал другой запах, густой, тёплый, домашний, от которого у голодного человека начинает кружиться голова.
Пахло копчёной колбасой.
На просеке, между двумя соснами, лежала на боку немецкая обозная фура. Заднего колеса у неё не было, задний борт разнесло в щепу, а всё, что было в фуре, было теперь вокруг. Колбаса лежала на земле. Колбаса висела на кустах. Длинные кольца колбасы висели на нижних ветвях сосен, покачиваясь, как гирлянды на рождественской ёлке. Окорок, целый, в сетке, сидел на пне, словно его туда положили нарочно. Вся просека пахла, как лавка в Охотном ряду под Пасху.
Лошади, два толстых прусских битюга, стояли шагах в тридцати дальше, запутавшись в постромках, и спокойно объедали ольху. Оба были целы.
Возница тоже был цел. Он сидел в канаве: пожилой ландштурмист с белыми усами, без каски, с кольцом колбасы на шее, как с хомутом. Увидев русских, он медленно поднял руки. В одной руке у него была колбаса. Он, кажется, не заметил.
Все долго молчали.
— Это была мина на кавалерию, — сказал наконец Перельман тихо и горько, как говорит мастер, которому принесли его же часы с вбитым внутрь гвоздём.
— А это и есть кавалерия, — утешил его Клоп и снял с ветки первое кольцо. — Колбаса. Конная.
Возница, как выяснилось, заблудился. Объяснял он долго, громко, как говорят после контузии, и половину Гордеев не понял, а другую половину лучше было бы не понимать. Вёз провиант своей роте. Свернул не туда. Увидел свежую колею и обрадовался: решил, что это его рота и есть, кто ещё станет ездить по этим лесам. Ехал по ней два часа. Удивлялся, что рота так далеко забралась.