По русской колее, стало быть, и ехал. Прямо на Перельмана.
* * *
Колбасу ели прямо на просеке.
Рота не ела больше суток, если не считать вчерашнего сухаря на брата, и теперь Гордеев смотрел, как сто с лишним человек сидят на земле и жуют, молча, сосредоточенно, с закрытыми глазами, как молятся. Сначала он велел отнести раненым. Потом обозным. Потом всем остальным. Окорок разделил Прохор, собственноручно, своим ножом, с точностью аптекаря, и никто не пожаловался на кусок.
Клоп снял с самой высокой ветки самое длинное кольцо и с поклоном поднёс Кержакову.
— Скоромное, господин фельдфебель. Как обещано.
Кержаков посмотрел на колбасу долгим подозрительным взглядом.
— Краденое?
— Найденное, — твёрдо сказал Клоп. — Само с неба упало. Все видели.
Кержаков поднял голову и посмотрел на сосну, на ветку, с которой сняли колбасу, и выше, на небо. Небо было чистое и голубое. Он думал долго. Взвод ждал. Даже раненые ждали.
— С неба, — сказал наконец Кержаков, — это можно.
Перекрестился двумя перстами и разговелся.
Грачёв сидел на пне с куском окорока и смотрел, как ест фельдфебель. Потом посмотрел на Гордеева.
— А колбасу, ваше благородие, — спросил он, — тоже по немецкой карте нашли?
— По ней, — сказал Гордеев.
Грачёв хмыкнул в усы. Не то чтобы улыбнулся. Но хмыкнул по-другому, чем днём.
Под колбасой, на дне развороченной фуры, нашёлся мешок сахару. Целый, только подмокший с одного угла. Перельман увидел его и переменился в лице, как скупой рыцарь перед сундуком. Тут же насобирал по просеке пустых жестянок от немецких консервов, сел на землю и начал что-то считать на пальцах. Прохор посмотрел на мешок, на Перельмана и встал между ними.
— Сахар — это за варенье, — объявил он. — Сперва варенье вернёте. Маменькино. Две банки.
Перельман растерянно посмотрел на Гордеева. Гордеев посмотрел на Клопа. Клоп нырнул в остатки фуры и через минуту вынырнул с глиняным горшком, обвязанным холстиной. В горшке оказалось что-то тёмное, густое и сладкое. Немецкое сливовое повидло.
Прохор зачерпнул пальцем, попробовал и долго молчал с видом человека, которого оскорбили в лучших чувствах.
— Без понятия варено, — сказал он наконец. — Но в счёт возьму.
И унёс горшок к барской поклаже, а Перельман получил сахар.
Возницу оставили у дороги. Дали ему кольцо колбасы и объяснили на школьном немецком, что свои его скоро найдут. Он кивал, благодарил и, кажется, жалел, что его не берут с собой. Битюгов забрали: их впрягли в двуколку с ранеными вместо хромой обозной клячи, и двуколка пошла так легко, будто раненых в ней стало вдвое меньше.