— Кто «они»? — спросил Кессель.
Ландштурмист замялся. Ротмистра он боялся меньше, чем слова, которое сейчас придётся сказать вслух, днём, при людях, в двадцатом веке.
— Waldteufel, — сказал он шёпотом. — Так он сказал, господин ротмистр. Не я.
Пила у ландштурмистов застряла в сосне на полуходе. Куно перестал жевать травинку и даже открыл рот, но вспомнил, что сегодня пятница, и закрыл. Псарь Крамм, сидевший на корточках среди собак, медленно поднял голову. Он вырос в этих лесах, и его бабка тоже рассказывала сказки.
И один только ротмистр фон Кессель засмеялся — про себя, одними губами, и скука последних дней слетела с его лица, как чехол с гусарской шапки. Он представил себе это. Туман над озером. Дым, пущенный вдоль берега, — вишня, какая чушь, но дым вдоль берега, это правильно. Ни одного выстрела. Ножи, лопаты и ни звука. Кто-то с той стороны думал. Кто-то с той стороны знал, что такое лес, и туман, и страх.
Русские шли в свои мешки стадами, как фазаны из дядиного питомника. А среди них, оказывается, был кто-то, кто ходит сам. Наконец-то.
— Крамм, — сказал он, и голос у него был лёгкий, почти счастливый, как в то зимнее утро, когда след кабана наконец не ушёл на лёд. — Завтра с рассвета проведёшь собак по тому берегу. Возьми старую Хеку. И ту молодую дуру с рваным ухом тоже, она не боится воды. Я хочу знать, как они пахнут.
— Вальдтраут фон дер Хайдегрунд, господин ротмистр, — поправил Крамм, не вставая.
И в эту самую секунду, самую важную секунду за всю войну, к нему подошёл старый Брандт с аккуратным свёртком в руках.
— Носки, господин ротмистр, — сказал он. — Шерстяные. Ночи стали холодные, а у господина ротмистра нога в лубке, и кровообращение…
Кессель посмотрел на носки. Потом на Брандта. В серых глазах старика не было ни малейшего сомнения, что из всего сказанного сегодня у дуба самое важное было про кровообращение.
— Брандт, — сказал ротмистр. — У меня за всю войну первая настоящая дичь. А вы мне про носки.
— Носки, господин ротмистр, — с достоинством ответил Брандт, — ещё ни одной охоте не помешали.
Кессель вздохнул и взял носки. Брандт не уходил, пока ротмистр не натянул один на здоровую ногу: так же он когда-то стоял над маленьким Иоахимом с кружкой молока.
* * *
Полк начал отходить в полночь.
Отходил на юг, по той же дороге между липами, среди тех же телег, которые днём стояли в три ряда, а теперь тоже поползли на юг, скрипя, ругаясь и цепляясь друг за друга осями. Рота шла по обочине, мимо телег. Сафин катил «Гульнару» сам и сам же с ней разговаривал. Прохор нёс аптечку и последнюю из шести бутылок шнапса, и Клоп шёл рядом с ним, не сводя с бутылки глаз, как сирота за процессией.