А рядом с Мартосом ехал другой.
Большой. Очень большой и грузный, с чёрной с проседью бородой и тяжёлыми плечами старого кавалериста. Лошадь под ним была рослая, серая, но и она казалась для него маловатой. На плечах блестели погоны с зигзагом, и солдаты на обочине застыли по струнке, и кто-то за спиной у Гордеева шёпотом сказал:
— Самсонов… Сам командующий…
Кавалькада проехала мимо и остановилась чуть дальше, на невысоком пригорке, откуда было видно всё вокруг. Мартос быстро и напористо говорил, тыча рукой в пленных, в леса на севере, в папку в руках адъютанта. Командующий слушал и кивал.
И перестал слушать.
Гордеев видел это совсем близко, шагов с сорока. Самсонов медленно повернул голову и посмотрел не на север, куда показывал Мартос, а на юго-запад. Туда, откуда вчера на рассвете шёл гул, от которого дрожала вода в прохоровском котелке. Туда, где сейчас было тихо, и тихо было хуже любой канонады. И долго смотрел туда.
Никто на пригорке этого не заметил. Адъютанты смотрели на Мартоса, Мартос смотрел на папку, казаки смотрели на пленных. И только человек на обочине, которому было девятнадцать лет снаружи и за сорок изнутри, смотрел на лицо командующего и видел, что в этом лице.
А в нём ничего особенного не было. Ни страха, ни отчаяния. Только огромная, стариковская усталость и догадка, которая ещё не стала знанием, но спать уже не даёт. Такое лицо бывает у человека, который стоит на льду посреди реки и слышит далеко под ногами первый тихий хруст.
Самсонов снял фуражку, вытер платком лоб, надел фуражку снова и повернулся к Мартосу.
Кавалькада тронулась и уехала на север, в пыль. Солдаты на обочине ещё долго стояли смирно, потом расселись и до вечера пересказывали друг другу, какой командующий большой и какая у него борода, и как сам Мартос перед ним рукой махал. Гордеев ничего не пересказывал.
Он знал, что через две ночи этот большой человек отойдёт от своих адъютантов в тёмный лес под Вилленбергом и больше из него не выйдет. И знал, что ничего с этим сделать не может. Подпоручик не останавливает командующего армией на дороге, чтобы рассказать ему про Уздау и Бишофсбург. Командующий про них уже знал. Ему не хватало только одного: поверить в то, что он знал.
Лицо Гордеев запомнил. Сам не зная зачем.
После полудня дороги начали забиваться.
Сначала незаметно, потом всё сильнее. Пошли обозы чужих полков, чужих дивизий, чужих корпусов. Проехала батарея с номерами на зарядных ящиках, каких в корпусе никогда не было. Прошла на юг рота из тринадцатого корпуса, и её командир, седой капитан с висящими усами, спросил у Бобрищева, где его полк. Бобрищев не знал. Капитан поблагодарил и повёл роту дальше, не зная куда.