Стало слышно, как за окном хрупает овсом чья-то лошадь. Батальонный неуверенно усмехнулся и сказал: «Ну, капитан, вы всё своё…» Поручик с «тройкой» перестал улыбаться. Кто-то поставил рюмку на стол нетронутой.
Гордеев встал и выпил. Бобрищев посмотрел на него через стол и чуть заметно кивнул, как кивают на перроне случайному земляку. Следом встал прапорщик-филолог, за ним, покраснев, ещё двое. Батальонный пить не стал и сделал вид, что занят селёдкой.
Уже во дворе, в темноте, Бобрищев остановил его.
— Завтра на рассвете ваш взвод идёт в леса на север, — сказал он обычным голосом. — У соседей там вчера пропал дозор. Целиком. Дивизия желает знать, что там. Возьмите свою проводницу. И вернитесь, сделайте милость. Не люблю, когда меняют земляков.
Проводницу Гордеев нашёл у коновязи. Ханна чистила своё ружьё, и рядом с ней, как и полагается толмачу, сидел Клоп с немецкой сигарой и пастушкой на колене. Делал вид, что и думать забыл про варенье.
— Скажи ей, — сказал Гордеев, — что завтра на рассвете идём в лес на север. Она идёт в середине колонны, рядом со мной. Впереди Тихоня.
Клоп перевёл. Переводил он долго, обстоятельно, с жестами, и Гордеев со своим школьным немецким и нулевым польским выловил из этого только «рано утром» и почему-то «сердце».
Ханна вскинула голову и заговорила быстро, резко, тыча пальцем то в себя, то в сторону тёмного северного леса, то в Гордеева. Палец объяснял яснее Клопа: это мой лес, я пойду первой, а ты иди сзади и не мешай.
— Панна говорит, — сказал Клоп, потупив глаза, — что пойдёт с паном подпоручиком хоть на край света. Но сначала пан подпоручик должен сам прийти вечером к колодцу и поговорить с ней как с человеком. Без своего старика.
Гордеев посмотрел на Ханну. Ханна смотрела на него с явным намерением сломать ему нос прикладом. На приглашение к колодцу это похоже не было совсем.
— Скажи ей, — сказал он медленно, — что командую здесь я. И никаких колодцев.
Клоп перевёл. На этот раз коротко, с понимающим видом и маленьким поклоном. Ханна вдруг покраснела до самых волос, резко кинула ружьё на плечо и бросила короткую яростную фразу.
— Панна говорит, — с удовлетворением сообщил Клоп, — чтобы пан подпоручик только попробовал не прийти.
Ханна ушла, не оборачиваясь. Гордеев стоял и смотрел ей вслед, и в голове у него были две мысли. Первая: дело тут нечисто. Вторая: что подполковнику советской армии с двадцатипятилетним стажем стыдно идти к колодцу на свидание с девчонкой, которая ему в дочери годится. А тело Ветлугина с этим аргументом было не согласно.