Того, что с польским пришёптыванием, Гордеев вычислил сразу. Мелкий, вертлявый, с чёрными усиками и быстрыми глазами ломбардного оценщика: чужой котелок, чужой табак, чужие сапоги. Клоповский. Клоп, мысленно окрестил его Гордеев. Потом выяснилось, что так его и звали во взводе.
Рядом с Клопом шёл длинный худой солдат с руками по колени. Шёл он странно: легко, и песок у него под ногой не скрипел, и за час он ни разу не споткнулся. Он сказал Клопу длинную фразу. Клоп переспросил. Солдат повторил, слово в слово. Клоп махнул рукой.
— Тихоня наш, — пояснил Прохор, проследив за взглядом барина. — Ничипор. Полесский он, с болот. Нашу речь понимает, а его никто. Охотник. Сказывают, в панском лесу браконьерил, за то и…
Прохор осёкся.
— За то и что?
— Ничего, барин. Хороший человек. Тихий.
Взвод между тем посматривал на подпоручика. Смотрели без злобы и без интереса, как на дождь, зарядивший с утра: терпи, деться некуда. Гордеев этот взгляд знал. Точно так же разглядывали его самого, двадцатидвухлетнего лейтенанта, когда он принял первый взвод. Тогда это лечилось временем и первым делом.
Сколько времени есть сейчас, он пока не знал.
— Прохор, — сказал он. — Какое сегодня число?
— Седьмое, барин. Вчерась Преображенье было, Яблочный Спас. А яблочка так никто и не дал. — Прохор горестно вздохнул. — Дома-то сейчас антоновку снимают…
— Седьмое чего?
Прохор перекрестился снова, размашисто, как от грозы.
— Августа, барин. Августа месяца.
Седьмое августа.
Гордеев шагал и смотрел в пыль. Число не сходилось, царапало, как камешек в сапоге. Седьмое… Ну конечно: старый стиль. Юлианский календарь, по которому Россия жила до восемнадцатого года. Прибавить тринадцать.
Двадцатое. Двадцатое августа.
— А война давно началась?
— Так с девятнадцатого июля, барин, как манифест вышел. Почитай, три недели. Неужто и это напекло?
Девятнадцатое июля по-старому — первое августа по-новому. Германия объявила войну России первого августа четырнадцатого года. Это Гордеев помнил ещё со школы.
— Прохор. А армия наша какая?
— Вторая, барин. Генерал Самсонов командуют. А корпус пятнадцатый, генерала Мартоса. Строгие генерал, сказывают. Ругаются так, что кони приседают.
Гордеев споткнулся. Прохор подхватил.
Вторая армия. Самсонов. Пятнадцатый корпус.
В академии им читал историю военного искусства сухой полковник с лицом бухгалтера, и Восточно-Прусскую операцию он разбирал с особым, почти личным удовольствием. Как образец того, как нельзя. Две русские армии идут на Восточную Пруссию с востока и с юга, чтобы взять немцев в клещи. Первая, Ренненкампфа, побеждает при Гумбиннене и встаёт. Вторая, Самсонова, идёт через пески без хлеба и без связи, а приказы передаёт по радио открытым текстом, и немцы читают их, как утреннюю газету. Немцы перебрасывают силы, сминают фланги, и центральные корпуса, тринадцатый и пятнадцатый, оказываются в мешке. В лесах, между озёрами и болотами.