Немцы потом назовут это сражение Танненбергом, нарочно, в отместку за поражение пятисотлетней давности. Десятки тысяч пленных. Армия перестанет существовать. Командующий застрелится в лесу.
И всё это в последних числах августа. Через десять дней.
— Ну, понятно, — сказал Гордеев вслух.
— Чего понятно, барин?
— Всё понятно, Прохор.
Прохор посмотрел на него с подозрением, но промолчал.
Страха Гордеев в себе не нашёл. Нашлась знакомая рабочая усталость, как перед долгим делом, которое всё равно придётся делать. Афганистан научил его простой вещи: если тебя сунули в плохое место, жаловаться некому. Выводи людей и не думай о том, кто тебя сунул.
В Союзе говорили: дальше Кушки не пошлют, меньше взвода не дадут. Насчёт Кушки поговорка соврала — заслали лет на восемьдесят назад, и обратный поезд туда не ходит. А взвод дали, тут всё честно.
Вечером, когда колонна свернула на ночлег к опушке, подпоручик Ветлугин дошёл туда своими ногами и ни разу не присел на двуколку. Во взводе это заметили. Ничего не сказали, но заметили.
Ночевали у леса, на вытоптанном поле за польской деревней. Кухни так и не пришли. Взвод развёл костры, вскипятил воду и размочил в ней последние сухари. Кто-то из запасных сходил в деревню за картошкой и вернулся ни с чем: до них деревню прошли три полка, и картошки там не осталось даже в погребах.
Гордеев сидел на шинели, которую Прохор расстелил ему у костра, и наблюдал.
Кержаков устроился в стороне от остальных, у отдельного маленького огонька. Вокруг все дымили махоркой, а он сидел в чистом воздухе, как остров посреди тумана, и читал. Книжка была толстая, чёрная, в медных застёжках. Губы фельдфебеля шевелились. Взвод обходил его огонёк стороной, как обходят церковь.
Клоп сидел у самого большого костра и тасовал колоду. Карты порхали у него в пальцах, как воробьи над рассыпанным овсом; на ярмарке за такое берут копейку за погляд. Перед ним уже лежали два чужих кисета и чей-то перочинный нож. Гордеев посмотрел, как он сдаёт, и мысленно поставил Клопу пятёрку по специальности. На таких он насмотрелся на вокзалах.
Тихоня исчез, как только встали на ночлег. Гордеев засёк: ушёл в лес без винтовки и ни у кого не спросившись. Через полчаса так же бесшумно вернулся, сел к огню и протянул руки к теплу. По лицу выходило, что он весь вечер отсюда не отлучался.
— Силки ставил, — шёпотом объяснил Прохор. — К утру, глядишь, зайчишка будет. Он завсегда так.
«Разведчик, — отметил Гордеев. — Готовый. Ещё один ценный кадр».
Ближе к ночи Прохор совершил чудо. Он долго рылся в своём мешке, оглядываясь, как заговорщик, и наконец извлёк оттуда варёное яйцо. Одно. Белое, гладкое, совершенно невозможное посреди голодной армии.