— Вот, — сказал он с гордостью. — Последнее. Для вас берёг.
— Давай пополам.
Прохор отшатнулся, как от срамного слова.
— Что вы, барин! Это вам. Мне не положено.
Спорить не было сил. Гордеев съел яйцо целиком, и это было самое вкусное яйцо в его жизни. В обеих жизнях. Прохор смотрел, как он ест, и лицо у него было как у кормилицы.
— А до ветру вы, барин, нынче ходили? — спросил он вдруг деловито. — По-большому?
Гордеев поперхнулся желтком.
— Маменька велели следить, — объяснил Прохор без тени смущения. — Как из училища письмо пришло, что у вас от казённой каши запор, так и велели. Я им по субботам отписываю.
За двадцать пять лет службы его стулом интересовалась только санчасть, и то когда в Кабуле ходил гепатит. Теперь, выходит, на него в Орловской губернии завели ведомость.
— Не ходил, — честно сказал Гордеев.
— Так и запишем, — вздохнул Прохор. — Это всё сухари.
Мимо костра прошёл офицер. Высокий, сухой, с жёлтым нездоровым лицом и аккуратными усами. На груди — ленточка ещё той, японской войны. Он остановился и посмотрел на Гордеева сверху вниз.
— Ожили, подпоручик?
— Так точно, — сказал Гордеев и, подумав, добавил: — Господин капитан.
— Капитан Бобрищев, ротный наш, — испуганно зашептал сзади Прохор: с барина сегодня сталось бы и ротного не признать.
Капитан смотрел ещё секунду. Зрачки у него были крошечные, с булавочную головку, хотя солнце давно село. Гордеев такие зрачки видел. В Афганистане, у тех, кто таскал промедол из аптечек.
— Ну-ну, — неопределённо сказал Бобрищев и пошёл дальше, к соседнему взводу. Шёл он очень прямо и очень осторожно, как ходят по палубе в качку.
— Порт-Артур прошли, — шепнул Прохор. — Контуженный. Хороший барин, только странный.
Гордеев кивнул. Ротный на морфии. Ещё одна вводная.
Когда стемнело совсем, он открыл полевую сумку подпоручика Ветлугина. Компас. Карандаш. Свисток на цепочке. Аккуратно сложенная карта.
Карта была русская, трёхвёрстка, отпечатанная бог знает когда, с ятями и твёрдыми знаками на концах названий. На своей стороне границы она была ещё ничего, а на прусской половины дорог не было вовсе, и те, что были, вели куда-то не туда. Гордеев помнил и это: Россия десятилетиями готовилась воевать с Германией и всё это время собиралась воевать по картам, на которых Германии толком не было.
Он развернул карту к огню и нашёл границу. За ней — Найденбург. Дальше на север — Хохенштейн. А между Хохенштейном и Вилленбергом лежало большое зелёное пятно. Лес. Синие кляксы озёр. Штриховка болот.
В академии на этом месте была другая карта, учебная, с красными и синими стрелами. Синие стрелы шли с запада и с востока и смыкались. Вот здесь. Вот на этом зелёном пятне.