— Пейте, барин, пейте. — Усатый сунул ему к губам флягу.
Вода была тёплая и отдавала жестью. Гордеев сделал глоток, и пить ему захотелось так, как не хотелось даже под Кандагаром в июле. Он отнял флягу и пил, пока усатый не отобрал её обратно.
— Нельзя столько разом, барин, нутро застудите. Маменька ваша что говорили? Маленькими глоточками.
— Ты кто? — спросил Гордеев.
Голос тоже оказался чужой: высокий, ломкий, мальчишеский. Таким голосом хорошо петь на клиросе, а командовать «В ружьё!» — только противника веселить. Усатый выронил фуражку и перекрестился.
— Господи. Головку напекло. Прохор я, барин! Прохор! Не признали?
— Признал, — соврал Гордеев. — Проверяю.
Прохор шумно выдохнул в усы, подобрал фуражку с песка и снова принялся махать, теперь уже бодрее.
Над канавой выросла тень. Тень была огромная. Гордеев поднял глаза и увидел сапоги, колени, широкий ремень, потом грудь, которой хватило бы на двоих, и только где-то совсем наверху, под самым небом, — бороду. Окладистую, русую, как у купца со старой фотографии. Из бороды на него спокойно смотрели серые глаза.
— Савва это, барин, — шепнул Прохор. — Кержаков, фельдфебель наш. Старовер.
Последнее слово он произнёс вполголоса, с опаской, как в деревне поминают медведя.
— Встать можете, ваше благородие? — спросил великан.
Это был тот самый голос, от которого шевелилась пыль. Гордеев прикинул: ноги ватные, в ушах звенит, перед глазами плавают чёрные мухи.
— Поставьте меня, — сказал он.
— Слушаюсь.
Кержаков нагнулся, взял подпоручика под мышки и вынул из канавы, как вынимают из телеги мешок с мукой: аккуратно, без усилия и без лишнего почтения. Поставил на дорогу. И остался стоять, держа его в том же положении. Сапоги Гордеева касались песка только носками.
Мимо шёл взвод. Взвод смотрел.
Гордеев выждал, пока мухи перед глазами разлетятся. Потом выждал ещё. Фельдфебель держал. Колонна шла. Кто-то в задних рядах прыснул и тут же поперхнулся.
— Фельдфебель, — сказал Гордеев.
— Слушаю, ваше благородие.
— Долго вы меня так держать собираетесь?
Кержаков подумал. Видно было, что он именно думает: честно, основательно, как пашут.
— Покуда не велите отпустить, ваше благородие. Велели поставить — я поставил. Отпускать не велели.
«Буквалист, — отметил Гордеев. — Ценный кадр. Запомним».
— Отпустите.
— Слушаюсь.
Кержаков разжал руки. Гордеев качнулся, и сбоку его тут же подхватил Прохор, кинувшийся с фуражкой наперевес. Кержаков посмотрел на это и ничего не сказал. Подхватывать ему тоже никто не велел.
Гордеев оглянулся на свою канаву. С дороги было хорошо видно, что канава служила колонне не только канавой: полк шёл здесь с рассвета, а на марше до ветру бегают туда, куда ближе. Подпоручик Ветлугин, надо отдать ему должное, сомлел лицом вверх. Прохор проследил за взглядом барина, понюхал воздух и молча захлопал фуражкой по барской спине.