Без сомнения, это были «они», но я как человек педантичный и склонный все формализовать, решетку им не открываю, а только здороваюсь со всей доступной мне вежливостью:

— Добрый день. Чем могу служить?

— Здравствуйте, — отчетливо говорит пацан-джентльмен, а человек с застывшим лицом и змеиной улыбкой щеголяет безукоризненными искусственными зубами и произносит пароль:

— Аятолла приветствует Вас, милостивый государь мой! — и добавляет уже от себя, как бесплатный довесок к паролю, — Мир дому сему и всем его добрым обитателям!

Я отпираю им калитку в решетке, после чего рыже-конопатый брахицефал немедленно удаляется. Не произнеся ни единого слова, погружает себя в кабину лифта и так грохает, мудила, дверцей, что весь дом дрожит. На его шее виден неаккуратный келоидный красно-багровый послеоперационный рубец. Круговой!

— О, Боже! — говорю я не удержавшись, а серый элегантный папаня только руки разводит, всем видом своим изображая полнейшее сочувствие пополам с искреннейшим раскаянием.

— Автокатастрофа! С того света врачи вытащили, — извиняющимся тоном произносит он, — Три месяца в гипсе без движения.

Я препровождаю их в прихожую, где они не раздеваются, поскольку снимать им с себя нечего (естественно — прямиком сюда из лимузина, где всегда тепло, сухо и пахнет кедром) . Здесь я их оставляю перед большим нашим зеркалом, огромным и мрачным, как дверь в чужое пространство, а сам заглядываю в кабинет и киваю Сэнсею. В том смысле, что все о’кей.

Сэнсей кивает в ответ и я их ввожу — пацан впереди, папаня следом, а Сэнсей уже дожидается, возвышаясь над своими компьютерами, кварцевыми полусферами и горами папок.

СЦЕНА 13/4

Алик

Надо признаться, в таком вот ракурсе и с таким видом Сэнсей не может не производить известного впечатления и он его, да, производит. На всех. Даже на меня. К этому зрелищу невозможно привыкнуть, как никогда я не привыкну к трагическому пожару заката или, скажем, к страшному свечению Млечного Пути в черную зимнюю ночь.

— Здравствуйте! — ясным голоском (как учили) провозглашает малоразмерный джентльмен, а родитель его издаёт что-то вроде «рад видеть…», но тут же прерывается свирепо-величественным жестом, как бы выметающим его из поля зрения. А я уже тут как тут — подхватываю серого под элегантный локоток, нежно, но с твердостью направляю в кресло, усаживаю, делаю глазами «тихо! помалкивайте, please!» и бесшумно проскальзываю на свое место, так, что джентльменистый малец остаётся посреди кабинета один.

Ему сразу же делается страшно и неудобно. Даже вихор на темечке встопорщивается. Он заводит за спину крепко сжатые кулачки и совсем не по-джентльменски почесывает их один о другой. Сэнсей осторожно садится и делает ладони домиком, как дяденька на плакате «Наш дом — Россия». Вдохновение приближается. Глаза у Сэнсея делаются ореховыми, а голос низким — теплым и мягким, словно драгоценный мех.