— Нет. Этому нет. Не позволяю!

И человек с беретом сейчас же, ничуть не удивившись, очень вежливо просит аристократически-элегантного:

— Эраст Бонифатьевич, побудьте снаружи. Пожалуйста. И ты, Семен, тоже. Я ненадолго. Вы разрешите мне раздеться? — спрашивает он у Вадима.

— Да, — говорит Вадим перехваченной от приступа внезапной ненависти глоткой, — Да, конечно.

«Ага! Здравствуй ненависть! А сейчас ещё придёт кровавая пелена и у меня в руках окажется терракотовая дренажная труба, — думает Вадим, — И хана всем пришедшим! И в этот раз жалеть я их не буду. Убью всех!».

СЦЕНА 28/3

Ласковый резонанс

Однако ненависть отступает так же внезапно как и налетает. А мысли и чувства Вадима беспорядочно мечутся. Именно этот ведь человек мучал, терзал, запугивал его последние полгода, это же нелюдь — зверь, нравственный урод, медленный палач, компрачикос поганый, сволочь, этический отброс!

Его надо сейчас же ударить. Пнуть ногой в коленку. Плюнуть ему в лицо!

Но вместо этого он почему-то совершенно необъяснимым образом, вопреки естеству, вопреки разуму и логике, испытывает к нему сейчас самую дружескую симпатию, ласковый резонанс какой-то и даже почему-то сочувствие. Почему-то ясно, что этот человек сам находится сейчас в мучительном душевном раздрае, нравственно болен, нуждается в простейшем человеческом сочувствии и очень хочется это сочувствие как-то выразить.

— Заходите, — предлагает он с максимально доступным ему радушием и ведёт его в гостиную, хотя сначала хочет в кухню, куда позвал бы любого из своих.

Но это все-таки не свой. Очень симпатичный, очень и явно нуждающийся в душевном уюте и даже в помощи человек, но никаким образом не свой. Чужой. Сугубо посторонний. Да и невозможно вот так сразу, безо всякой подготовки, совсем уж без всякого наказания, пусть даже и формально-показного, забыть все обиды и раны, которые наносились им еще совсем недавно.

Удивляясь этим своим несвязным и даже противоестественным каким-то ощущениям, Вадим приглашает гостя в мамино кресло. Сам садится напротив и вполне светским тоном осведомляется:

— Может быть чаю?

— Спасибо нет, — говорит гость с самым серьезным видом, — Для утреннего чая поздновато, а до файф-о-клока согласитесь еще довольно далеко.

СЦЕНА 28/4

Злоба испаряется

— Меня зовут Хан Автандилович Хусаинов. Мы ведь не знакомы?

— Очень приятно, — говорит Вадим. Надо же что-то отвечать. Хотя на самом деле следовало бы наверное ответить совсем по-другому:

«Вот тебе и на, не знакомы! Да у меня от этого нашего с вами незнакомства вся шкура можно сказать облезла. Особенно на пальцах».