– Волков, – я даже не смотрю на бригадира. – Оформляйте его прямо сейчас к ментам.
Проследи, чтобы дело пошло по максимальной планке: мошенничество в особо крупных,
вымогательство, угрозы убийством. И передай нашим безопасникам в СИЗО – пусть ему там
организуют… тёплый прием. Чтобы он до суда спать боялся.
Парни Волкова подхватывают обмякшего Сычёва под руки вместе с его амбалами и вышвыривают из
бытовки.
Дверь закрывается, отсекая шум стройки, и мы остаемся одни. Я и отец Ани.
Мужик медленно сползает по стеллажу и тяжело опускается на колченогий стул. Он не смотрит
на меня. Ждёт. Наверное, уверен, что сейчас очередь дойдёт и до него, что его тоже заберут
как соучастника, чьи подписи стоят на актах.
Я молча подхожу к столику в углу. Беру пластиковый стаканчик, наливаю из поцарапанного
графина воду и ставлю стакан перед ним.
– Пейте, Николай Степанович.
Он поднимает на меня выцветшие, усталые глаза в сетке глубоких морщин. Несмотря на его
очевидный страх, я так и продолжаю видеть в его взгляде какое-то поразительное упрямство.
– Я не воровал… Максим Эдуардович, – хрипит он, сжимая стакан трясущимися руками. –
Клянусь, ни копейки чужой не взял. Я эти подписи не глядя ставил, когда бетон принимал…
Накосячил. Виноват. Сажайте меня, если надо. Только жену мою не трогайте. И дочку. Умоляю.
Меня вдруг прошибает странным забытым чувством.
Смотрю на его руки с широкими узловатыми пальцами, изъеденными цементной пылью, на его
потёртую спецовку… и у меня перед глазами почему-то вдруг всплывает лицо моего родного деда
Василия. Тот тоже пахал на заводе в три смены, приходил домой, пахнущий мазутом, и точно так
же тёр грудь, когда прихватывало сердце. Дед никогда не жаловался и за свою семью готов был
перегрызть глотку кому угодно.
Отец Ани чем-то похож на него.
Он не терпила. Просто порядочный мужик, которого сожрали более зубастые и наглые ублюдки.
Вот теперь он и сидит передо мной, ожидая тюрьмы, но просит не за себя, а за своих женщин.
Я думал, таких людей уже не осталось. Думал, все продаются. А этот человек… настоящий.
Прямо как мой дед.
Я придвигаю второй стул и сажусь напротив него.
– Никто вас не посадит, Николай Степанович, – говорю непривычно тепло даже для себя самого.
– Просто наш отдел аудита – кучка кретинов, которые не видят дальше своего носа. Произошла
ошибка. Мы всё проверили и знаем, кто реальный организатор схемы. С вас снимаются все
подозрения. От лица корпорации я приношу вам извинения.
Ивушкин смотрит на меня так, будто я с ним на китайском заговорил. От волнения вода
расплескивается из стаканчика ему на брюки.