– Надеюсь, нет. Я бы не гарцевал. Хотя, конечно, многие стали бы. Но этого не случится. Всегда достается евреям. Вот почему мы здесь.
– Кстати. – Гельмут вынул из кармана авторучку и блокнотик со свастикой, оттиснутой на кожаном переплете. – Это мой телефон. Понадобится помощь – звони. А она понадобится. Говори осторожно, но я обещаю сделать все, что смогу. Ради дружбы и старых добрых времен. – Он вырвал листок из блокнота и встал. – К сожалению, мне пора. Боюсь, меня ждет долгая-долгая ночь в поезде. В твой бар я заглянул, надеясь подцепить компаньона в поездку. Люблю, знаешь ли, свежачок, не могу устоять перед соблазном новизны, но теперь, видимо, скоротаю ночь с книжкой.
– Куда едешь? – спросил Вольфганг. – Наверное, славное местечко?
– В Мюнхен! Колыбель нашего движения, дружище! Родина толстых животов и крохотных мозгов. Слава богу, лишь проездом в Бад-Висзее, на очаровательный курорт. Доводилось бывать?
– Нет. Никогда не ездил в отпуск. То дети слишком маленькие, то времени нет, то денег.
– В те дни Берлин был праздником. Зачем куда-то уезжать, верно?
– Верно.
Обоим взгрустнулось. Гельмут допил вино, залакировал его коньяком и спросил счет.
– Особой прелести поездка не сулит. Сам по себе Бад-Висзее прекрасен, но компания скверная. Гей-гоп! Долг зовет. В трудах без игрищ шеф куксится, и мне надлежит подыскать ему партнеров.
Прощаясь, Гельмут взял Вольфганга за руку:
– Не забудь, я могу помочь. Мы, штурмовики, делаем что хотим. Скоро не будет ни армии, ни полиции и даже правительства, только СА. Мы – партия, и мы – нация. Даже Адольф побаивается Рёма. Ну еще бы – трехмиллионное войско. СА – крупнейшая европейская армия, которая подчиняется не королю Адольфу, а королеве Эрнсту.
– Я признателен. Спасибо.
На выходе из ресторана они расстались: Гельмут сел в поджидавший его черный «мерседес», Вольфганг потопал пешком.
Мысли его были в далеком прошлом. Берлин двадцать третьего года, клуб, беседы с головокружительной девушкой о театре и живописи.
Любовь к Катарине сгинула. Впрочем, любви в подлинном смысле слова никогда и не было. Истинной любовью была Фрида, а Катарина – так, морок, наваждение. Правда, искреннее и красивое, в котором были и общность взглядов, и плотское влечение. Ужасно, как ей не повезло. Если б он мог полюбить другую женщину, его избранницей, конечно, стала бы ошеломительная красавица Катарина.
Какие беседы о театре и живописи! Какой стиль! Какая пленительная внешность!
И вот.
Ему доводилось видеть лица, обезображенные страшной болезнью.
Вольфганг отогнал жуткие образы и вновь представил девятнадцатилетнюю красавицу-брюнетку. Невероятно блестящие волосы, стрижка «боб». Взгляд с поволокой. Пурпурные губы. Она болтает об Эрвине Пискаторе и Бертольде Брехте. И одну за другой таскает сигареты из его пачки «Лаки Страйк», что лежит на барной стойке.