Долгорукий с Шереметьевым и взводом драгун въехали в Черкасск через несколько дней, после того как распрощались с Барятинским, спешившим к Перекопу, пока крымский хан отсутствовал с большей частью своего войска.

Лопатин принял их в Атамановом подворье как самых дорогих родственников, особенно сильно засуетившись, когда они представились, но до переговоров с казачьим атаманом так дойти и не успели. Уже через два часа после их прибытия, когда они сидели за накрытым на скорую руку столом, тем не менее ломившемся от яств и спиртного, на Майдане — в Казачьем Круге, в который упиралось подворье, послышались яростные крики, а затем раздалась стрельба.

Лопатин выбежал из дома первым. С одной нагайкой в руке. За ним следовал Шереметьев, кликнувший драгун. Ванька немного замешкался, заряжая разряженный пистолет, и тем самым сумел оказаться за пределами засады, в которую попали остальные. Он смог даже разрядить пистолет в спину одного из некрасовцев, а в засаде на атамана и императорских посланников принимали участие только они, остальные, даже те казаки, которые в итоге последовали за смутьянами, отказались в этом участвовать.

Иван сумел пробиться к кругу, прорубая себе дорогу саблей — он её в последнее время, особенно после того как пристрастился к морю, начал предпочитать шпаге, — и вытащить оттуда раненного, но всё ещё продолжающего сопротивляться Петьку.

Шереметьев вовсе не зря почитай каждый день с государем фехтованием занимался и смог успешно отбиваться сразу от троих противников, в то время как ещё двое лежали неподалеку на земле, а сам он был ранен первыми залпами. Драгуны погибли все. Лопатина некрасовцы только ранили и взяли живым, как хотели и Петьку, чтобы прилюдно казнить. С Лопатиным получилось, с Петькой — нет.

Пока Шереметьеву не стало плохо, они даже пытались что-нибудь предпринять по поводу освобождения атамана, которого продержали в холодной в течение суток, прежде чем обезглавить.

И вот тогда одновременно Петьку затрясло в лихорадке, а Черкасск залихорадило от братоубийственной войны. Нужно было уходить, но лошадей у них не было, а бунтовщики рванули по всем окрестностям, грабя, насилуя, и всё это под крики, что император, мол, их предал и позволил крымчакам глумиться над душами православными.

Про то, что многие из них сами по доброй воле служили «проклятым крымчакам», лишь бы не идти на службу к государю-императору, те же некрасовцы благополучно забыли или не забыли, но умалчивали, не упоминая перед развесившим уши перед ними, бывалыми воями, молодняком.