Молодой офицер в потрёпанной одежде выглянул из-за обгоревшего с одной стороны дома, чтобы оценить обстановку. В особенности его интересовало наличие бунтовщиков где-то поблизости. Он уже давно потерял счёт дням и плохо различал такие нюансы, как утро или вечер.
Сутки разделились для него надвое: когда светло — это день, и надо идти, чтобы побыстрее покинуть территорию, контролируемую бунтовщиками. А они теперь организовывали большие казачьи разъезды, чтобы кошмарить местных и отлавливать таких вот, как он, сумевших вырваться из кровавой мясорубки первых дней бунта.
За днём следовала ночь — это когда было совсем темно и небезопасно идти, чтобы ноги не переломать. В это время можно было немного поспать, чтобы гудящая от усталости, недоедания и постоянной тревоги голова хоть чуть-чуть начала соображать.
Попасться разъезду просто из-за общей заторможенности и стать предметом для измывательств, почувствовавших кровь и безнаказанность щенков, не хотелось просто категорически. А ведь многие из казачат, сейчас разъезжающих с гордым видом и думающих, что это им с рук сойдёт, а нет, так за мамкину юбку всегда успеют спрятаться, были как не моложе государя.
Только вот он не помнил, чтобы государь, даже будучи ещё более юным, позволял себе такие непотребства. Перегибы были, конечно, куда же без них, когда взрослеешь, вот только лет с четырнадцати он начал брать полноту принятых решений на себя и его отрочество закончилось окончательно.
Эти же… офицер брезгливо поморщился, — телки безусые и бесхребетные. Нагайкой такого перетяни вдоль хребта, сразу слезу пустит, станет дяденькой называть. Противно. И казакам бывалым противно. Потому-то сами пытаются порядок навести, не привлекая государя, стыдно, потому как сами же таких дворняг в воспитании где-то упустили.
Но чем дольше молчат, тем злее и наглее будут эти щенки становиться, больше бед принесут, он-то знает, сам таким был, пока государь Пётр Алексеевич дурь из башки не выбил.
Офицер снова осторожно выглянул из-за своего ненадёжного убежища. Большой двор был пуст. Никакого присутствия как хозяев, так и бунтующих казачков не наблюдалось. Не было слышно ни лая собак, ни квохтанья кур, ни мычания коровы, которые обязательно должны были присутствовать в этом крепком на первый взгляд хозяйстве. Офицер уже хотел было выйти из-за дома, чтобы осмотреться получше, но тут дверь избы отворилась и на крыльцо вышел, шаркая ногами, старый дед.
— Ох, дела наши тяжкие. Вот же Гришка, паскуда, чуть грех на душу не взял из-за него, прости Господи. А ведь рука так и тянулася к хлысту, поперёк хребта перетянуть, шельму такую.