М-да, не угадал. Академия искусств — это было последнее, о чём я подумал, когда, развлекаясь, пытался представить, что будет у меня просить Иван Никитин. Почему-то первым мне на ум пришли краски и китайская тушь, кои он может попросить, чтобы портрет удачным получился.

Но, тем не менее, вопрос был задан, и на него необходимо было ответить. Я думал несколько секунд, прежде чем принять решение.

— Я, пожалуй, соглашусь. Вот только для того есть несколько условий, — Иван Никитин снова замер с углём в руке, и лишь спустя пять секунд исчез за мольбертом, продолжая рисовать. — Во-первых, школа эта будет основана и расположится в Петербурге. Здесь, в Москве, у меня просто нет подходящих зданий, а там они имеются. Во-вторых, не скажу когда, но художникам придётся потесниться, дабы в этой же академии обучались музыканты и любые другие представители тех людей, что считаются людьми искусства. Ну и, наконец, в-третьих, а где ты возьмёшь учителей для этой, ну пускай будет, Академии искусств?

— Эм-м, — Никитин слегка завис. Наконец, он отмер. — А почему я должен искать учителей для энтой Академии?

— Потому что это ты предложил, — я внимательно смотрел на него, отмечая, что Никитин начал волноваться, и часто останавливался в процессе работы. — Не я же буду заниматься этой Академией. Тем более что я ничего в искусстве почитай не смыслю. А раз ты, Иван Никитин, выступил с предложением создания подобного заведения, то тебе его и строить. И тебе составлять ведомости, кои я буду внимательнейшим образом изучать, и, если ты сумеешь меня убедить, что данные расходы необходимы для развития и совершенствования Академии, то я смогу утвердиться в мысли, что поступаю правильно, и деньги будут выделены в полном объёме, — он опустил руку и теперь внимательно смотрел на меня, я же слегка наклонил голову, и в свою очередь рассматривал Никитина. — В чём дело, Иван Никитин? Ты уже не хочешь основывать школу?

— Хочу, — художник упрямо набычился. — Но я никогда в жизни не руководил никем, кроме себя самого…

— Значит, самое время научиться это делать, — жёстко прервал я его, и тут увидел, что Никитин убирает свои угли в берестяную шкатулку, которую притащил с собой. — Я так понимаю, что ты уже закончил свои наброски?

— Да, этого достаточно, дабы к полноценному портрету приступить. И, государь, Пётр Алексеевич, я буду думать о школе художественной. Когда портрет готовый притащу, то и про учителей, и про всё то, о чём ты, государь, Пётр Алексеевич, говорил, тебе выложу, не сумлевайся, — и он пошёл к двери, так сильно задумавшись, что на лбу проступила глубокая складка.