— В трёх верстах, — Борятинский потёр шею. — Сейчас ближе. Но они идут прямиком в ловушку.

— Не идут. Коли орудия грохнут, даже самый тупой сообразит, что что-то здесь не так, — и они невольно прислушались, мысленно призывая Бороздина не медлить и развернуть уже пушки в сторону нападавших, чтобы спрятавшиеся в своих ненадежных укрытиях люди смогли что-нибудь предпринять.

Словно в ответ на их молитвы невдалеке прозвучал грохот, затем ещё и ещё… в ушах зазвенело, и на мгновение лежащие люди оказались дезориентированы, но это чувство быстро прошло, потому что одновременно с этим откуда-то со стороны раздался громкий свист и топот множества конских копыт.

Шедшие вслед за головным полком кавалеристы действительно быстро сообразили, что к чему, и сумели обойти неприятеля, занятого своей огрызающейся добычей, и ударить сразу с двух сторон, беря татар в клещи. Вот тут-то и Барятинский сумел вскочить, раздавая приказы, а Шереметьев и Долгорукий присоединились к царившему вокруг хаосу.

Всё закончилось очень быстро. Потери со стороны российской армии были минимальными, а вот отряд крымчаков оказался вовсе не таким большим, как вначале показалось Барятинскому.

На самом деле это был отряд, состоящий из молодняка, которым захотелось удаль молодецкую проверить, совершив набег. А решились они на этот набег по одной простой причине: Порта велела хану вместе с армией прийти. Крымчаки были достаточно близко территориально к восставшему султану и могли попытаться задержать Ахмеда, пока сами османы раскачаются.

Игнорировать приказ фактических хозяев Крыма Каплан-Герай не мог, и поэтому, невзирая на уже почтенный возраст, лично возглавил многотысячное войско и двинулся навстречу Ахмеду.

Слушая лепет одного из мальчишек, которого удалось взять живьём, Барятинский переглянулся с Шереметьевым. Другого такого шанса у них могло попросту не возникнуть. Они просто обязаны были, не дожидаясь Ласси, как можно быстрее достичь конечной точки своего назначения и, проверив то, что говорил им сейчас неразумный отрок, попытаться взять Перекоп, оставшийся практически без охраны.

Михаил Волконский сидел в приёмной государя и осторожно осматривался по сторонам. Здесь он был впервые. Они уже собирали вещи, дабы по приказу государя отправляться в Курляндию, чтобы отец там службу вести начал под началом Ушакова, коего Михаил просто ненавидел, и ненависть эта никуда не ушла, даже после неудавшегося покушения и бесконечных допросов тем же самым Ушаковым, когда пришёл приказ о том, чтобы они пока обождали.

Михаил всё ещё был уверен, что это Андрей Иванович весьма ловко влияет на государя, проворачивая какие-то свои делишки, и ему было дюже обидно за молодого Петра Алексеевича. Почитай, два года сидел он дома безвылазно, согласно государеву указу, и лишь два месяца назад разрешили ему выходить из дома под присмотром гвардейцев. Ему и Яшке Мартынову, который в стороночке в этой же приёмной примостился, сидит вон, как сыч, поглядывает на него, обвиняет, ну конечно же, обвиняет в том, что в опале такой глубокой весь их род оказался.