Они молчали, глядя перед собой. Я почувствовал, как у меня дёрнулась щека. Понятно, «Cherchez la femme», как говорится. Ну всё, кажется, я дорос уже до принятия предложения Андрея Ивановича, иначе ничего путного не выйдет.

Терять Митьку я не намерен, да и из этого туповатого недоросля ещё может выйти толк. Нужно только найти его скрытым очень глубоко талантам достойное применение. Повернувшись к гвардейцам, я коротко приказал:

— В каземат, обоих. Да пускай морды их разбитые медикусы посмотрят, не мне же одному на срамоту такую любоваться. С трёх пополудни по одному в мой кабинет на правеж. Начать с Волконского, — отдав распоряжение, я резко развернулся на каблуках и быстрым шагом направился обратно во дворец. Там же меня вроде Эйлер ждёт, ежели я что-то не напутал в спешке.

Уже перед входом заметил какое-то разбирательство. Подойдя поближе, обнаружил Демидова. Он хотел прорваться внутрь, но его не пускали гвардейцы, говоря, что государь никого не принимает. А так как Демидов не входил в тот не слишком большой список людей, которые имели право входить ко мне без доклада, то его на пороге и держали. Он же ругался и даже где-то матом, утверждая, что ему надобно только к секретарю моему попасть, чтобы честь по чести на приём записаться.

— Да вы что, меня сегодня все добить хотите? — не удержавшись, пробормотал я, а вслух же громко добавил: — Акинфий Никитич, какая безусловно неожиданная встреча! И что же привело тебя в такое состояние, что ты готов прорываться сквозь вооруженных гвардейцев, дабы попасть в итоге ко мне на аудиенцию?

— Государь, Пёрт Алексеевич, — промышленник отступил на несколько шагов назад, пропуская меня, а затем решительно заговорил: — Бунт у меня случился на заводе на Уральском, там, где как раз сталь для пушек льётся.

— Тоже мне новость, — я пожал плечами, а потом развернулся и внимательно посмотрел на него. — Только вот, сдаётся мне, что бунты на ровном месте не происходят. Я надеюсь, ты читал про «рачительных хозяев» указ?

— Слышал, — Демидов смотрел на меня исподлобья.

— Он не мною составлен, так все мои министры и большинство дворян поместных решило, — ну, допустим, про большинство дворян я слегка приукрасил, но имею право, дабы до особо медных лбов, коими славились Демидовы, дошло, что нужно в жизни что-то менять, ежели на бобах не хочешь остаться.

— Я не думал…

— У «рачительных хозяев» крестьяне не бунтуют, поверь, — прервал я его. — Им некогда бунтовать, потому что большинство крестьян всё-таки работящие и за копеечку лишнюю многое могут сделать. А бунт — это прямое указание мне послать на этот завод специальную комиссию, дабы она убедилась, что предпосылок для бунта не было, и дело всего лишь в очередных горлопанах, кои смутили умы народа православного. Ведь нет на твоих заводах предпосылок для бунтов? И сумму выкупа ты каждой семье назначил, и за переработку деньгой уже живой платишь? И выходные даешь, и медикуса содержишь, дабы тот рабочих твоих пользовал? И ребятишек мелких в цеха не суешь, а даешь согласно моему указу высочайшему полноценно у попов в начальной школе грамоте обучаться? И рабочий день у тебя ограничен девятью часами, а всё, что выше, на переработку падает? И так по всем пунктам, что для заводов и мануфактур написаны? Я вот лично проследил, чтобы на Романовских мануфактурах и мыловарнях всё это соблюдалось. И знаешь что, Акинфий Никитич?