Снял закипевший чайник и легонько толкнул деда за плечо.
— Ух… — он вздрогнул, открыл глаза, поморгал. Ванькой-встанькой поднялся, потянулся. — Чет сморило… Как там? Что глава-то хотел?
Вкратце пересказал суть разговора и планы на завтра.
— Тогда я пожалуй здесь останусь, — задумчиво почесал щетину дядя Саша, отхлебнул из стакана горячего чая, который я ему налил. — Пока домой, пока обратно… Тут проснулся — и на работе. Ближе.
— Как знаешь, — не стал спорить. Жил он один, в пустой избе. Какой смысл тащиться через весь поселок туда-сюда? — Пожрать-то есть чего? — спросил, зная его привычку забывать о себе.
Он мотнул головой, отводя глаза.
— Переживу как-нибудь.
Как похолодало, я закинул в машину кусок жареной оленины — про запас. Сходил, достал его из бардачка и положил на стол рядом с дедом.
— На вот, разогреешь.
Благодарить он не стал — не в его правилах. Просто кивнул. Когда я уже открывал дверь, чтобы уйти, он спросил, не забывчиво, а с практической житейской хитрецой:
— Солил?
— Солил, — подтвердил я. — Не волнуйся.
Прикрыл за собой дверь. Снаружи было темно, хоть глаз выколи. Октябрь месяц, а ощущение — глубокая зима. Январь. Лютый мороз, ветер, выворачивающий наизнанку. Жуть.
Уазик отозвался на поворот ключа ровным, уверенным рокотом. Конечно, называть агрегат, на котором я ездил, УАЗом было не совсем правильно. Но внешне — все тот же старый добрый Зяма. Дырки в полу заделаны, двери пригнаны плотнее, не дует. Крышу наконец починили — не течет. А так — всё тот же верный труженик. Только теперь пошустрее, на ходу помягче, меньше трясет на ухабах. И греет салон лучше — печка от «японца» куда эффективнее. В такую стужу — бесценно.'
Легли рано. Отсутствие электричества, интернета и прочих благ цивилизации не располагало к ночным бдениям, особенно зимой, когда так рано темнеет. Генератор берегли, свечей не напасешься, керосин в дефиците, так что единственным светильником после заката часто служили только угольки в печи, мерцающие в темноте.
Поэтому, когда я проснулся — а циферблат старых механических часов на тумбочке показывал без четверти шесть, — чувствовал себя отдохнувшим и полным сил.
Перво-наперво — печь. Поднявшись с поскрипывающей кровати, на цыпочках прошел в холодную кухню. Угли в топке почти прогорели, оставив после себя лишь кучку серого пепла, но где-то в глубине, под золой, еще тлел крохотный рубиновый глазок. Осторожно, чтобы не потушить, подбросил горсть мелких щепочек, потом пару сухих поленьев березы. Подул немного, дождался, когда огонёк схватится, и пошел умываться.