Вышел через калитку, захлопнул, посмотрел наверх.
Небо на востоке едва-едва начало светлеть, размывая черноту до густого сизо-серого цвета. Полоска света на горизонте была холодной, без тепла. Ветер, что гулял ночью, затих. Но опять повалил снег — уже не редкий, а частый, густой, крупными хлопьями.
Погода, чтоб её…
Облака висели сегодня очень низко, серой, тяжелой пеленой. Значит, идти придется по-низу, почти над самой землей, петляя между холмами и оврагами, как учил дед. Дед любит говаривать, что настоящему боевому летчику облака — не помеха, а погодные ограничения придумали трусы. Он сам, мол, взлетал по боевой тревоге в кромешном тумане, при нулевой видимости, выполнял задание, и если сесть на аэродроме из-за погоды было невозможно, просто катапультировался где-нибудь поблизости.
Я, конечно, не спорил с ветераном, уважал его седины. Может быть, так оно и было в его молодости, на стремительных реактивных «сушках». Но наверное, не на «кукурузнике»-то? Тихоходной этажерке, дребезжащей, как консервная банка? Только на мои осторожные замечания о том, что АН-2 — самолет ни разу не боевой, и что для катапультирования, не то что катапульты — у нас и парашютов-то нет, дед отвечал всегда одинаково — долгим, презрительным взглядом. И обычно плевал в сторону, в снег.
Аня ловко подрулила к широким воротам ангара.
— Приехали, — зачем-то констатировала она, будто я сам не видел.
Вылез, открыл заднюю дверь, привычно повесил калаш на плечо, туда же закинул «дегтярева», зацепил ремень рюкзака и другой рукой попытался ухватить еще и увесистую сумку с дисками.
— Да оставь, — Аня улыбнулась мне в зеркало, её лицо показалось бледным и усталым в отражении. — Отнеси то, что взял, и вернись за остальным. Не бойся, я не сбегу, подожду.
— Ну да, спасибо, без тебя бы не догадался, — ответил я с натянутой улыбкой, стараясь скрыть раздражение от собственной неуклюжести. Аня, конечно, права — так проще. Но упрямство брало верх: хотелось взять всё и сразу, одним махом, доказать самому себе, что справлюсь. Или просто сэкономить лишние шаги по колючему морозу.
Всё же, смирившись, оставил сумку на сиденье. Подошёл к низкой, обитой жестью двери сторожки. Изловчившись, просунул варежку в дверную ручку, упёрся плечом в холодное железо и рванул на себя. Дверь тяжело поддалась, скрипнув петлями, и, впуская меня в помещение, выпустила облако пара.
— Открывай, медведь, сова пришел! — громко поздоровавшись, я сложил на грубо сколоченный стол свою поклажу.
Дядя Саша спал, укрытый тулупом до подбородка. Дрова в печи прогорели, и в помещении было прохладно.