При упоминании бога Андрей как-то странно, исподлобья посмотрел на меня. Его лицо в тусклом свете приборов было серьезным, почти отрешенным. Он снял гарнитуру, резко поднялся с кресла.
— Пойду до ветру схожу! А то терпеть уже невмоготу! — наклонившись, он прокричал это мне прямо в ухо, перекрывая гул мотора, и, прикрыв за собой дверь в салон, скрылся из поля зрения.
Я остался на месте, хотя позывы организма тоже давали о себе знать. Уйти сейчас нельзя — нужно следить за приборами, дать мотору прогреться как следует. Успокаивал себя, что Андрей вернется быстро.
Но судьба распорядилась иначе.
Прошло меньше минуты. Внезапно дверь в салон распахнулась с такой силой, что ударилась о стенку. В проеме возник Андрей. Лицо его было искажено ужасом, глаза горели огромными кругами в полумраке. Он уже держал наготове свой АКСУ.
— Васёк! Алярм! Васёк! — его крик перекрыл гул мотора. Он не говорил, а выл. Его рука с автоматом резко указала за дверь, жесты были отрывистыми, паническими.
В том, что случилось нечто жуткое, я не сомневался ни секунды. Андрей — не паникер, и уж тем более не шутник в таких вещах. Сердце ушло в пятки. Схватив свой автомат, висевший на спинке кресла, выскочил следом за ним, чуть не поскользнувшись на обледеневшей ступеньке.
Холодный воздух ударил в лицо, темнота была почти абсолютной. Силуэт фигуры Андрея подсвечивался слабым светом из кабины.
Прямо у двери самолета, метрах в трех от выхода, в снегу лежал человек. Ничком, уткнувшись лицом в сугроб, руки раскинуты в стороны, словно в последнем усилии обнять землю. Одна нога была подогнута под себя, другая вытянута. Он не дошел всего несколько шагов. Темная куртка, ватные штаны…
Наклонившись, я попытался перевернуть тело. Оно было тяжелым, одеревеневшим от холода. Одежда примерзла к снегу. С первого раза не получилось. Я перехватился, уперся ногой, и резким рывком опрокинул его на спину.
И опешил. Передо мной, с широко открытыми, остекленевшими от ужаса глазами, смотрел в черное небо Григорий Иванович. Его шея была перерезана одним глубоким, страшным разрезом — от уха до уха. Рана зияла черным ртом в свете фонарика Андрея, который он наконец включил. Кровь, темная, почти черная на морозе, залила воротник куртки, застыла ледяной коркой на коже. Голова лежала неестественно, почти отдельно от тела. От рта и носа тянулся вниз тонкий сосулькой ручеек замерзшей слюны и крови.
— Вот же ж!.. — вырвалось у меня от неожиданности. Ночь, мороз, пробирающий сквозь все слои одежды, оглушительный рёв мотора — и на фоне всего этого — труп. Труп человека, который должен был всё прояснить. Иваныч. Лежащий здесь, у порога нашего железного убежища, с перерезанным горлом. Эти факторы — холод, шум, смерть — на какое-то время меня просто выключили. Я стоял, тупо глядя на темное пятно на снегу, на неестественный изгиб шеи, на открытые, застывшие в ужасе глаза, отражавшие тусклый свет из кабины.