Пасты уже не осталось, зубы чистили «чудо-порошком» — состав не скажу, но на вкус — дрянь редкостная, терпкая и землянистая одновременно. Но с функцией своей — содрать налет и придать ощущение свежести — справлялся порошочек исправно. Делали его почти в промышленных объемах: народа много, каждому утром как-то надо привести себя в порядок, так что спросом эта «мешанка» пользовалась бешеным.

Умывшись ледяной водой, от которой кожа на лице горела и немела, я налил воды в закопченный жестяной чайник и поставил его на печку, прямо над теперь уже весело гудевшим пламенем. Дрова трещали вовсю, щедро излучая волны тепла, наполняя кухню тем самым непередаваемым ощущением домашнего уюта и защищенности. Наверное, печь, а точнее — вынужденное возвращение к ней, было одним из немногих несомненных благ, что появились после Переноса. Не зря про нее говорят — домашний очаг. Огонь здесь, в этой новой реальности, снова стал центром жизни: грел, защищал от темноты и холода, кормил. В прежнем, современном мире его ценность в прямом смысле сошла на нет. Электричество, газ, центральное отопление — всё это вытеснило печь из обихода, превратив в атрибут дачного колорита или музейный экспонат. Конечно, понятно: сейчас бы щелкнул кнопкой электрочайника или чиркнул пьезозажигалкой газовой плиты — и через пару минут кипяток готов. А тут — возись с дровами, разжигай, следи, подбрасывай, выгребай золу. Жуть, в общем-то. Но… чертовски хорошо. В этом ритуале, в этом живом тепле была какая-то первобытная, но твердая опора.

Выглянул в заиндевевшее окошко. За стеклом — кромешная темень, густая и непроглядная. Ни малейшего намека на рассвет. Даже спать захотелось снова. Я всегда любил засыпать под убаюкивающий, потрескивающий треск дров в печи, когда за стенами трещит мороз, а ты укутан в одеяло, наблюдаешь за игрой пламени и слушаешь, как ветер завывает в печной трубе.

Но спать уже некогда. Пока чайник греется, надо собраться: приготовить что-нибудь с собой в дорогу и заняться оружием. Револьвер в кобуре на поясе — всегда наготове, его можно не трогать. А вот калаш с пулеметом — другое дело. Их проверить стоит.

Автомат Калашникова — продолжение меня. Я мог разобрать и собрать его с закрытыми глазами, на ощупь, в полной темноте. В школе еще застал — уроки НВП, потом армия, теперь вот вся эта круговерть… С ним, кажется, сросся намертво. Поэтому на него ушло буквально пару минут. Причем делал всё не спеша, стараясь не греметь лишний раз, чтобы не разбудить домашних, всё еще спящих в соседней комнате. Привычный вес холодного металла в руках, щелчки затвора, запах смазки — ритуал, придающий уверенности. С пулеметом, конечно, не так просто — разбирается он посложнее, механизм хитрее. Но сейчас и не требовалось полной разборки: магазины (диски) были заряжены, механизм обильно смазан маслом, взвел затвор, плавно нажал на спуск — сухой щелчок в тишине подтвердил: исправен.