Объем оставшихся вещей в самолете оказался внушительным. Кроме так и не выгруженных бочек с соляркой (тяжеленных и особенно неудобных), салон «кукурузника» напоминал лавку старьевщика. Мужики, готовясь к побегу впопыхах, пихали внутрь всё, что попадалось под руку в ангаре и сторожке. Кроме дежурной буржуйки (она всегда жила в ангаре для обогрева), они прихватили: советский двухкиловаттный генератор (громоздкий и невероятно тяжелый), две паяльные лампы, канистру с керосином, большую армейскую палатку, несколько потрепанных спальников, складной походный столик с четырьмя такими же стульчиками, и… железнодорожный домкрат, здоровенный, ржавый, весом килограммов под пятьдесят.

— «Пригодится!» — коротко буркнул Леонид в ответ на мой поднятый к небесам взгляд. Его логика в экстренных сборах была непостижима.

Кроме этого, в углу валялись коробки и мешки с непонятным содержимым — тряпье, обрывки проводов, банки с гвоздями, сверла. На разборку сейчас не было времени.

Первым «рейсом» решили перебазировать в квартиру самое важное и легкое, а также детей и женщин. Салон самолета уже выстудило насквозь — разницы, где мерзнуть, не было никакой. Поэтому нагрузив женщин сумками с провизией и легким скарбом, а детей — спальниками и тёплыми вещами, мы с Леонидом взвалили на плечи адски тяжелый генератор. Пацанам досталась чуть менее монументальная буржуйка — они потащили ее, кряхтя и спотыкаясь на сугробах. Построив наш маленький караван (женщины с детьми впереди, мы с генератором в середине, пацаны с печкой позади), двинулись к высотке.

Шли долго и мучительно. Вроде всего двести метров по утоптанному снегу, но дети шлепали медленно, часто спотыкаясь, женщины несли поклажу и помогали малышам. Я, согнувшись под весом генератора, едва переставлял ноги — каждый шаг отзывался болью в избитых ребрах и спине. Девчонки вели себя тихо, непривычно послушно. Ночной кошмар, бегство, полет в грохочущем самолете и вид огромного, мертвого города подавили их обычную живость. Даже единственный малыш в отряде — трехлетний сын Олега, — сидел на руках у матери, широко раскрытыми глазами молча взирал на окружающий мир руин и снега. Его серьезное личико было красноречивее любых слов.

Дойдя до подъезда, мы оставили свой груз, и перестроив колонну, повели наш табор на новое место жительства.

В этот раз подъем уже не так напрягал, не знаю почему, но я даже не запыхался, хоть и тащил на себе младшую дочь.

— Холодно, пап… — поёжилась она, прижимаясь щекой к моей куртке. — Мы будем здесь жить? Насовсем?

— Ну… пока что да, — ответил я честно, стараясь придать голосу бодрости. — Здесь будет хорошо. Сейчас починим окошки, печку затопим — станет тепло и уютно. Потерпи ещё чуть-чуть, солнышко. Договорились?