Как я и предполагал, с машиной всё было в полном порядке. Бензина в баке — ровно столько, чтобы слетать до станицы и вернуться обратно, с небольшим запасом. Стандартный набор инструментов на случай непредвиденного ремонта был аккуратно пристегнут к раме. Ящик с провиантом, рассчитанный на неделю, болтался на своем месте. Оружие — карабин и пистолет — лежало в быстродоступных креплениях. Всё было так, как и должно быть в мире, где любая мелочь могла стоить жизни.
Наскоро попрощавшись с немногочисленными провожающими — на полосу, к моему удивлению, вышел даже Василич, — я опустил на глаза летные очки, и запустил стартер. Двигатель, после нескольких неуверенных прокруток, кашлянул, чихнул и, наконец, завелся, заполняя мир грохочущим, неровным тарахтением.
Первые мгновения меня даже мандраж прошиб — вдруг не получится? Но стоило «самолетику», как мы его любовно называли, тронуться с места и побежать по щербатому асфальту, как сразу отпустило. Память тела оказалась надежнее сознательной. Плавно потянул ручку, почувствовал, как колеса отрываются от земли, и вот уже под нами поплыли крыши домов, черные глазницы выбитых окон, знакомые улочки, похожие на шрамы.
Взлетели штатно. Поднявшись до необходимой высоты, я сверился с ориентирами на земле — изгибом улицы, старым полуразрушенным мостом — и развернулся в нужном направлении. Сразу высоко подниматься не стал. Хоть и стемнело основательно, и небо затянуло низкой облачностью, рисковать не хотелось. И только когда города превратился в темное пятно позади, добавил оборотов, заставляя дрожащую машину с рычанием забираться повыше, в холодную, разреженную высь.
Два часа в воздухе прошли незаметно и почти медитативно. Ночные полеты в наших краях — занятие на редкость скучное. В прежней, цивилизованной жизни на огоньки городов хоть посмотреть можно было, а тут — сплошная черная бездна, изредка прорезаемая одинокими огоньками костров в степи. Но с другой стороны, разнообразие ни к чему. Сидишь себе, слушаешь ровный гул мотора, посматриваешь на стрелки немногочисленных приборов, да сверяешься с компасом, подсвеченным тусклым фонариком. Чем не красота? Когда летал постоянно, как-то не понимал всей этой странной, умиротворяющей прелести полета. А сейчас небо стало наваждением. Скажи мне кто-нибудь раньше, что я буду так болеть небом — рассмеялся бы в лицо. Честно говоря, я и высоты-то всю жизнь побаивался. Не то чтобы фобия, но недолюбливал я ее, эту бездонную пустоту под ногами.
В общем, когда на самом горизонте, словно зарница, показалась тусклая точка навигационного огня, я даже расстроился немного. Только привыкать начал, вошел в ритм, а уже пора на посадку, снова в эту суету и тяготы земли.