Тянуть с примеркой необычного украшения я не стала, в голове все ещё громко звучали слова графа Лавастина: «Надень его, и твой дар войдет в полную силу», а в груди разрасталось надежда, что обретя силу — дар Дегаты, я смогу защитить себя и Эйли…
Нетерпеливо перекидывая через голову длинную, серебряную, потемневшую от времени цепочку, я, почувствовав холодный металл на своей коже, тотчас затаила дыхание и прислушалась. Но ничего, совершенно ничего не происходило.
— Нет… нет, должно получиться. Делай, что должен, делай, — обречённо простонала я. От разрывающей меня на части обиды и злости в отчаянии ударила кулаком по стене, с глухими рыданиями сползая на пол, сквозь слезы прошептала, — ну, давай, давай же…
Боль пришла не сразу… она раскаленной петлей впилась в мое тело, там, где металл касался кожи, и разрасталась подобно лесному пожару. Ноги и руки сводило судорогой, горло будто сдавила чья-то невидимая рука, а в груди нестерпимо жгло. Прикусив губу до крови, я, стиснув руки в кулак, давилась собственными стонами. Захлёбывалась пронизывающей болью, пока мое тело сотрясало от невыносимого жара. Голова, казалось, лопнет от гула и грохота, разрушительной волной обрушившихся на меня. В какой-то момент я не выдержала и попыталась стащить с себя горящую огнем петлю, но кулон и цепочка исчезли, будто их и не было. И только нестерпимый жар в груди напоминал мне, что все это не бред воспалённого от боли сознания.
Не знаю, сколько длился этот кошмар. Мысли стали тягучими, сознание погрузилось в благословенную тьму, и я уже не чувствовала этой жуткой боли. Пришла в себя, когда небо окрасили розовые лучи восходящего солнца. Лежа на полу у окна, я, смаргивая слезы, смотрела на серое, мрачно небо, на серую тучу, пологом нависшую над замком, на сверкающие вдали молнии и не шевелилась. Каждое незначительное движение причиняло безумную боль. Даже короткий вдох отзывался жуткой резью в горле, а подрагивание век отдавалось мучительными выстрелами в висках.
Только неимоверным усилием воли, стискивая зубы до скрежета, я вернула на место выпавший из стены камень, доползла до кровати и в изнеможении опустилась на подушки, проваливаясь в небытие…
Громкий стук… он с настойчивостью дятла бил по моему затылку, отдавая болью во всем теле. Яркий свет немилосердно слепил даже через смеженные веки. А от доносившегося протяжного, тонкого звука в голове звенело, и к горлу подступала тошнота.
Не сразу до моего мутного, будто море после шторма, сознания дошло, что в двери стучат, а противный звук — ничто иное, как голос Мэри.