«Береги в себе человека, — постоянно повторяла она известную фразу Чехова, добавляя от себя: — Береги, наступая на гордость, боль и желание отомстить. Ты победишь, если останешься собой. Ты проиграешь — даже перебив всех отступников во главе с Ехидной, — если уподобишься им. И, выбирая между жизнью и смертью, всегда выбирай жизнь. Выбирай и не сомневайся».

Да, пожалуй, хватит с меня на сегодня убийств…

Я решительно собрала своих «змей» в один жгут, обрывая воздействие, и намотала его на левую руку, подкармливая Пламя. Нимфа же, очнувшись, тряхнула головой, осмотрелась, увидела меня и злобно оскалилась. Их уже не изменить даже пощадой… Она вскинула руку, но сделать ничего не успела. Короткая вспышка, рыжие искры, завихрившиеся вокруг нас, и старая ведьма с хрипом покатилась по крыше, сбивая пламя. А из густого дождевого сумрака выступила баба Зина.

— Я вовремя? — не то поинтересовалась, не то констатировала она, держа наготове очередной огненный заряд.

Я ничего не успела сделать. Нимфа сгорела в считанные секунды, превратившись из живого человека в чёрную мумию. И тревожно тренькнул наблюдательский маяк. Баба Зина — светлая ведьма, а у светлых нет смертельных заклятий, им природой отказано убивать…

— Вы не имели права вмешиваться, — прошипела я зло. — Я её уже дожала. Это был не ваш враг и не ваш бой, Зинаида Петровна. А за использование чужой тёмной магии я вас накажу.

— Дожала? — она старательно «не услышала» угрозу. — Неужели? Каким же образом?

Уже не в праздничном платье, а в джинсах и кожаной куртке. Сухая, несмотря на льющийся с неба холодный дождь. Довольная собой. До чрезвычайности.

— Таким, — я, не сдержавшись, тряхнула рукой, распуская свернутый жгут.

И Пламя, откликаясь на мою злость, вспыхнуло гневно, побежало по коже, как по тропе из пороха. И я заискрила. Вся. Прежде Пламя обнимало лишь предплечье, а сейчас охватило всё тело, окутало меня тёмным с серебряными искрами облаком. И баба Зина попятилась.

— Боитесь боли, Зинаида Петровна? — я почти привычно щёлкнула «змееподобной» плеткой и пошла на ведьму.

А она отступала. Её взгляд с каждым шагом терял осмысленность, метался всё испуганнее, пока не застыл, уцепившись за мумию Нимфы. И ведьма замерла на самом краю крыши, у приснопамятной антенны.

— Вы тоже боитесь боли, — заметила я устало. — Отступники много убивают, и палач чувствует нити оборванных судеб, обвиняет и карает. А вот вы… слишком сильно хотите жить, а палачи — ведьмы жизни. Организма, не души, и поэтому вы можете сопротивляться… но недолго. Дух и плоть неотделимы друг от друга, и чего осознанно боится организм, неосознанно боится и душа. А организм очень боится уничтожения. И боли, его сопровождающей.