— Пойдём, — вздохнула я, зная, что пожалею. И жалея заранее.
— Серьёзно? — удивился коллега.
— Увы. Но при двух условиях. Ты, — и я прихватила его за ворот майки, — слушаешься… и повинуешься.
— Да, моя госпожа, — Стёпа скроил смирную рожицу.
— И сводишь Анютку в кино. Сразу после долины.
И мы обязательно оттуда вернёмся целыми и невредимыми. Оба. Чтобы там ни пряталось кроме костра для погибших душ.
— Что?.. — такой подлянки коллега явно не ожидал. Аж расстроился.
— То! — я не удержалась от лёгкого подзатыльника. — Раздолбай. Жениться тебе пора. Глядишь, и мозги на место встанут. Хоть ради любимой девушки прекратишь лезть в сомнительные авантюры со старой сумасшедшей ведьмой.
— Женюсь, — пообещал он проникновенно, потирая шею. — Но…
— Но? — я напряглась.
— Сначала — дело, а потом — хоть свадьбы, хоть похороны. Идёт?
Такой подход мне нравится… Но только касательно долины, не больше. Наверное.
— Идёт. Доброй ночи, Стёп.
— Доброй, Мар.
А вот это вряд ли… Этой ночью я вспомню . О том, как…
Человек, посвятивший себя магии,
должен быть не добр и не зол,
как не добр и не зол наш Мир.
И при этом чуток, переменчив и пластичен,
как сама жизнь.
То есть в идеале колдун
должен быть всяким — одновременно.
Макс Фрай «Тубурская игра»
— Рита! К тебе пришли!
Девочка не реагировала. Сидела, отвернувшись к окну и обняв колени, спрятавшись в глубоком кожаном кресле, — маленькая, незаметная, настороженная.
— Рита, — бас начальника всех наблюдателей, Павла Сергеевича, сочился укоризной, — поздоровайся со своей учительницей.
…и не только. С этой придётся и жить, ведь мама с папой уже…
Эта — так девочка называла про себя учительницу, ещё не зная, как она выглядит. Почему-то казалось, что она будет старой, толстой тёткой, противной и в больших очках, пухлой и нудной, с писклявым голосом и отдышкой. Но нет. Эта оказалась другой. Совсем. Очень высокая и худая. И белая. Светлая. Белая-белая прозрачная кожа, белые-белые волосы строгим удлинённым каре. И очень светлые глаза — не то серые, не то голубые. Неприятные. Из тех, в которых ищешь эмоции, а видишь только отражение себя.
Девочка повернула голову. Учительница, надо же… Косо и быстро посмотришь — кажется, лет двадцать. Но глаза старые. А одета совсем не как учительница. Чёрная майка, приспущенная с плеча, с мелкими красными бабочками диагональной вышивкой, синие джинсы, смешные туфли — чёрные, а носы белые. Улыбчивая. Приятная. И страшная. Чем-то интуитивным. Палач же, вдруг вспомнилось с содроганием. Эта — палач. Опытный. Потомственный. Наверное, потому и… страшная. Как ночь. Ведь мы не темноты боимся, объясняла мама, мы боимся своих страхов, которые просыпаются во мраке вместе с искажёнными звуками и образами. И на эту смотришь — и страшно. Но не её боишься. А себя. Того, что внутри…