Начало недели тоже прошло подозрительно спокойно. Если не считать любопытных девчонок, которые при каждой встрече тут же принимались расспрашивать меня о ночи с Моретти, в остальном никто не нарушал моего покоя.
Отдельная история мой кабинет в клубе.
В понедельник вечером я вошла туда и на несколько секунд просто застыла на пороге. Помещение было не узнать. Новая краска на стенах, новая мебель, новенький ноутбук на столе, даже картина на стене теперь красовалась в другой раме.
Причину этого внезапного обновления я прекрасно знала.
Девочки уже успели в подробностях пересказать мне, как Ренцо в приступе ярости разнёс здесь всё к чёртовой матери. Теперь только об этом и говорили по углам. В клубе вовсю строили догадки о том, что же между нами произошло и чем я умудрилась довести босса до такого состояния.
Удивительно, но напрямую расспросить меня никто так и не решился. Если не считать Тиган, которая то и дело отпускала в мой адрес свои ядовитые шуточки.
Мысли невольно вернулись к нашему пятничному разговору с Данте, пока мы вдвоём торчали в коридоре в ожидании мастеров.
Когда Ренцо в то утро вылетел из моей квартиры, рыча, что сегодня кто-то умрёт, я в панике набрала Данте. Тот сразу помчался разыскивать кузена по городу, а спустя пару часов, когда приехал ко мне с бригадой ремонтников, чтобы починить дверь, сообщил о звонке из полицейского участка.
Данте с ходу заверил меня, что никакие обвинения Ренцо не грозят. Не представляю, откуда в нём было столько железной уверенности, но он твердил, что волноваться не о чем.
Я прекрасно понимала, что его прислал Ренцо, и не удержалась от шпильки.
— У твоего кузена явные проблемы с самоконтролем.
Данте посмотрел на меня с неожиданной серьёзностью и негромко произнёс.
— Он просто не умеет выражать чувства по-человечески, Кэт. Но прямо сейчас ему очень больно.
Эти слова въелись мне под кожу и не давали покоя.
С какой стати ему больно? У него нет на меня никаких прав. И почему никто не замечает, как больно мне? Мне тоже невыносимо видеть, как он без зазрения совести спит с другими женщинами, даже не задумываясь о моих чувствах. Но стоило мне самой однажды поступить так же, как меня тут же втоптали в грязь и выставили виноватой.
Мне претило это навязанное чувство вины. И всё же где-то глубоко внутри не отпускала тревога от мысли, что я довела его до такого исступления.
Что, если за его бешенством скрывалась не просто слепая ярость, а чудовищно извращённая попытка показать свою ревность? И эта ревность действительно причиняла ему боль, а не просто задевала его самолюбие?