— Он так заботится о тебе, что ты слоняешься черте где и спишь под липой.

Озвучивать подобное точно не следовало, но вместо того, чтобы справедливо разозлиться, Удо вдруг засмеялся.

— Когда это случилось, он только начал спать с моей женой, так что некоторая неловкость между нами… имела место. Потом он решил, что может притащить меня домой за шиворот, и я дал ему в челюсть. Потом выяснилось, что моя любезная вдова в положении, да к тому же ждет двойню…

— От тебя?

Я снова прикусила язык слишком поздно, и на этот раз он не смеялся.

— Нет. Она слишком сильно не хотела от меня детей. С Бруно у них все… иначе. На него много чего свалилось — титул, дети, разговоры за спиной. Не говоря уже о том, что такого бабника, как он, еще поискать, и вдруг все так резко поменялось. В конце концов мы согласились в том, что некоторые времена и вещи человек может прожить только в одиночестве. Но сейчас он настаивает, что я ему нужен.

— Но ты не можешь воскреснуть?

— Как раз это проще, чем кажется. Никто ведь не видел моего бездыханного тела.

Он пожал плечами, и я в очередной раз поежилась на ветру.

— Он ищет Вильгельма, в этом проблема. Ищет и, разумеется, не может найти.

— Ты пробовал искать его сам?

— А зачем?

Мы снова переглянулись, и теперь я могла заметить, что глаза у него потемнели, стали почти синими, мутноватыми.

Слишком много кошмаров.

— Как долго ты выдержишь, прежде чем это проклятье сведет тебя с ума?

— Теперь ты говоришь как мой братец, — он медленно поднял руку и отвел прядь волос с моего лица. — Я думал об этом.

— И до чего додумался?

Удо медленно пожал плечами и сполз по стволу ниже, наконец садясь удобнее и прижимая меня к себе крепче.

— Думаю, что мне не составит труда найти его, но это ничего не даст.

— Ты уверен, что он откажет? Три года — большой срок.

— Я бы отказал. Сначала заставил бы долго и старательно унижаться, а потом послал к черту. А барон не глупее меня. Как выяснилось.

Я дернулась, когда мимо тихо проползла ночная змея, и мысленно приказала себе собраться. Так распускаться я не позволяла себе с тех самых пор, как вырвалась от Итана.

Чертов герцог, кажется, и правда успокоился — провожая исчезающую в траве змею взглядом вместе со мной, он выглядел почти расслабленным.

Я слишком хорошо понимала, что это вранье.

Ему должно было быть физически больно после того, что случилось.

Ни сна, ни покоя, ни отдыха…

Я не знала, что ему сказать.

Тем временем Удо хлопнул себя по шее, убивая комара, поморщился, и на миг мне показалось, что все это, — и Пауль, и пещера, и предательство людей, которых я считала семьей, даже весь этот немыслимый разговор, — было не больше чем дурацким пьяным сном.