На пластине по лаку я выцарапывал изображение, обрабатывал серной кислотой, убирал лак, мазал пластины краской и печатал картинки. Сначала это были две картинки: «Явление Христа народу» и «Путь на Голгофу». Я работал над ними долго и тщательно и офорты получились, как живые.

Картинки, обрамлённые в серебряные рамки, я подарил Алексею Михайловичу после его коронации.

— Это ты намекаешь на мой путь? — спросил он.

Алексей, надо сказать, был очень хорошо образован, имел острый ум и правильную речь и письмо. Писал он в, практически, литературной форме.

— Нет, государь, — покрутил я головой. — Это путь Христа. У людей путь человеков.

— Но распяли Христа, как человека. И любого можно так казнить…

— Не думаю. Ты, всё-таки, помазанник Бога. Народ не посмеет.

— Во-о-т… Ты сам сказал, что я не совсем человек…

— Да, государь, в логике тебе не откажешь! — похвалил я, а Алексей зарделся от похвалы. — Но не бойся. У нас многобожцев римлян нет.

— Зато есть другие многобожцы, — прищурившись, глянул на меня царь. — Много ещё на Руси тех, кто молится ракитовому кусту.

— Этих не опасайся, государь, — усмехнулся я. — Опасайся ближних своих, кто говорит, что в Христа верует. Предают самые ближние.

— Как ты? — усмехнулся царь.

— Например, — кивнул головой я.

— Ты так легко согласился! — удивился Алексей, привставая со своего кресла, которое я специально ставил для него в своих хоромах.

— С чем? — деланно удивился я.

— С тем, что можешь меня предать.

— Я тебя не могу предать. И знаешь почему?

— Почему?

— Потому, что мне от тебя ничего не нужно. Я ничего от тебя для себя не жду. Всё, что мне надо я возьму сам. Потому что мне много не надо. Ни дворцов, ни богатств. Начнут меня твои холопы давить, оставлю всё и уйду за Урал.

— И не жалко будет? У тебя уже большое хозяйство! — скривился Алексей.

— Жалеть хозяйство? Я и твоему отцу говорил, царство ему небесное, и тебе скажу, что для казака, знавшего свободу, ничего, кроме воли, не нужно. Почему мне и претит служба в приказе.

— Но ведь ты служишь мне⁈ — спросил настороженно Алексей Михайлович.

— Служу государь. И ничего не прошу, кроме урочной платы, которую твои приказы задерживают, а ты попустительствуешь.

— Мне объяснял Борис Иванович, что надо было заплатить стрельцам. Им не было плочено за год. Вот тебе и задержали.

— С этого все бунты и начинаются, — покачал головой я. — А твои бояре и дьяки себе мошну твоими деньгами набивают, твою казну грабя.

— Это ты про кого? — снова прищурился царь.

— Да, про всех! — усмехнулся я. — Кого ни возьми, все воры. А почему?