— Почему ты отдал её, а не продал? Казна у тебя безразмерная?
— Казна не безразмерная. Не за то я отдал ему Измайловскую вотчину, что на Москву хочу идти, — пробубнил Романов, — а за то, что он обещался мне такой же кусок земли выдать, когда он шахом сделается.
— Шахом сделается? — рассмеялся царь. — Как же он сделается? У Шаха войско в пятьсот тысяч сабель.
— У него, он говорил, на Дону сорок тысяч казаков, готовые пойти на персов. И уже тем летом они хотели напасть на шаха, да ты помешал, призвав его в Москву.
— Тем летом? Они же шли служить шаху?
— Он так сказал. И написал мне дарственную на такой же кусок земли в их столице.
— Ай, да, Стёпка! Ай, да сукин сын! — произнёс царь с восхищением в голосе.
А я восхитился тем, как государь вывел меня из-под удара, услышав следующее…
— Верные люди, коим я приглядывать приказал за твоей вотчиной, сказали, что ты вдруг отписал Измайлово чужаку. И что делать сейчас? Мне та земля была нужна. Там ведьи соколиная охота и на зверя дикого… Думал там себе усадьбу построить, чтобы сыну осталась и потомкам. А теперь? Таких мест теперь у Москвы и не сыщешь! Все земли розданы.
Царь сокрушённо вздохнул.
— Эх ты! Думал, ты мне брат.
— Ага, бра-а-т, — передразнил царя Никита Романов. — Вот этого приблизил к сыну, а не меня. А мне, что делать прикажешь?
— У тебя более семи тысяч дворов и два вотчинных города: Скопин и Романово городище. Ты — самый богатый дворянин. Что тебе ещё надо?
Царь говорил спокойно и размеренно, а Романов горячился.
— Как чего? Мне Бог не дал наследника, так тебя просил допустить до Алёшеньке. Как за сыночком бы ухаживал. Богатства? А их в могилку не возьмёшь. Всё одно тебе отойдут. А вот Алёшеньку я твоего люблю.
— Вот ты и решил мне насолить, отдав Измайлово чужаку? — повысив голос до гневливого, спросил царь. — Мне и любому тебе Алёшеньке.
— Да! И что⁈ Имею право! — голос царского двоюродного брата возвысился.
— Больно много ты себе прав взял! Вон, в немецкое платье вырядился. Сам вырядился и слуг одел в немецкие «ливреи». Тьфу! Слово-то какое поганое! Слушаешь музыку немецкую. Может и сам немцем сделался? Веру лютеранскую принял? С послом Фридриха Готторопского Олеанарием сношаешься без меры. Хулу на меня ему несёшь. Это по братски? Ступай, Никитка. Не о чем мне с тобой разговаривать. Подвёл ты меня. Ступай! И ничего не говори боле! Рассержусь!
Я мысленно перекрестился. Значит и меня «пронесло».
— Зайди, Степан! — услышал я голос царя.
— Прав ты. Не за что хулить Никиту. Ловко он обошёл каверзу с твоей помощью. Не сознаётся.