Вот когда я крестился «там», я чётко понимал, что я делаю, и, главное, ради чего. Вот там я постился, молился и крестился. И к причастию всегда готовился. Тут я всё ещё не чувствовал себя в реальности и это сильно меня расстраивало. Рассказать бы кому-нибудь. Но ведь сожгут, нафиг, на костре. Или на кол посадят. Бр-р-р-р… Очень не хотелось сидеть надетым жопой кол. Как представлю… Мороз по коже… А ведь это «удовольствие» вполне реально. Одно неосторожное движение и можно почувствовать неизгладимые ощущения. Это я не говорю про четвертование, которому подвергся реальный Степан Разин. Подвергнется… То есть — я… Ай-йа-йа-й… Бр-р-р-р… Очень не хочется… Да-а-а…
— Кликни патриарха Иосифа, Борис Иванович, — попросил царь, как я понял по имени отчеству, боярина Морозова. — Пусть здесь и сейчас даст наставление в истинах веры, а мы послушаем.
Вообще-то и царь, и дьяк и Морозов говорили по иному, мешая и путая речь старославянской речью. Какие-то слова звучали совсем по «современному», а какие-то совсем дико. Например, слово пусть звучало, как «ато», «наставление», как «казание».
Мне, слава Богу, старославянские слава, переводил мой двойной разум и понимал я их хорошо, а вот говорил я по-своему. Пытался я переводить и произносить «правильные слова», но происходило это медленнее, примерно, раза в два.
Мне многие говорили, что разговариваю я на непонятном языке. В частности, и Тимофей, и братья поверили, что в меня кто-то вселился именно потому, что я стал произносить много непонятных слов.
Тут тоже царь несколько раз меня переспрашивал, что я сказал, но для чужих я на большую половину — перс. А что с перса взять?
Вот и патриарх, придя, завёл шарманку со всякими: «придоша», «сумняша»… Хотя нет, начал он вполне разумно.
— Для благоугождения Богу и для спасения души надобно, во-первых, познание Истиннага Бога и правая вера в Него; во-вторых, жизнь по вере и добрые дела, — сказал патриарх, едва войдя в палаты.
— А что есть — ВЕРА? — спросил он со значением в голосе. — Есть вера мертвая, не дающая жизни; вера демонов, состоящая в страхе и отчаянии; и, наконец, вера живая и деятельная, соединенная с любовью, доставляющая нам вечное спасение. Вера — корень, дела наши — само дерево, а спасение — это уже плод. Спасение, таким образом, есть добровольное наше оправдание перед Богом. Для достижения спасения требуется известная мера наших забот и трудов, и наше спасение — изобильная награда, которою Бог Отец награждает всякого работника, послушавшегося гласа Его Единородного Сына.
Для спасения недостаточно одной веры, холодной и мертвой. Нет, спасает нас вера живая, деятельная, выражающаяся нравственно в добрых делах; последние должны быть рассматриваемы не как простые свидетельства нашей веры, но как непосредственное ее выражение, как живые, действительные плоды веры. Где нет добрых дел христианских, там, без всякого сомнения, нет и истинной христианской веры, и наоборот, где является истинная христианская жизнь, там необходимо предполагается истинная христианская вера.