— Ты веруешь в магию? — вдруг спросил патриарх.

— Не верю, — сказал, покрутив головой я.

— А мать твоя, сказывают, магиней была. И отец колдует.

— Вот те раз! — подумал я. — Попался!

— Это он просто казаков дурачит. Чтобы слушались и боялись.

— Не призывает ли он бесов? — продолжил пытать патриарх.

— Не. Дождь призывал, но не приходил дождь.

— Во что верит твой отец?

— Думаю, в Бога единого, творца всего сущего. Но в какого, — не пойму. Сказывал, Христос ему люб.

— Христос? Люб? — удивился патриарх. — И покрестится?

— Да, как бы уже не покрестился. И мне наказывал: «Крестись в Москве обязательно!»

Патриарх переглянулся с царём Михаилом.

— Ладное дело! Стану его крестить! Завтра! Крёстных ему подобрать надоть.

— Подберём, — кивнул головой боярин Морозов. — А дозволишь, ли государь Михаил Фёдорович, мне самому ему крёстным быть.

— Ты это серьёзно⁈ — удивился Михаил Фёдорович. — Ты не крёстный ещё никому?

— Не сподобил господь. — ответил боярин и склонил голову.

— И не женат. Сколько тебе годков?

— Пятьдесят, великий государь.

— А что не женишься?

— Снова ты, государь, с праздным словом пристаёшь. Весь в делах ведь я. Алёшку люблю больше сына. А как женюсь, то на жену да на детей тратить любовь придётся.

— Не хочу, чтобы он женился, — сказал царевич. — Давно ему говорю. Я вырасту — вместе женимся. На сестрах.

Морозов развёл руками.

— Потакаешь ты ему Борис Иванович, — проговорил царь, смущённо откашливаясь и косясь на меня. — Почему так решил?

Морозов посмотрел на меня. Я смотрел на него, как кот из мультфильма про «Шрека».

— Правильный отрок. Подрастёт — верным соратником Алёшеньке станет. Он уже сейчас и смело глядит, и не дерзновенно. И говорит справно. Немного не по-нашему, но весьма складно. Слышал, ты цифири складывать умеешь?

— Ух ты! — подумал я. — Так они подслушивали, а может даже и подглядывали?

— Умею, господин. И множить, и углы считать, — сказал я со всем почтением.

— О, как⁈ И пишешь картинки ты ладно. Лубочные картинки, которые печатают и размалёвывают на Лубянке, совсем не сравнятся с твоими. Они плоские. А твои, словно живые.

Видели мы те лубки. Плоское народное творчество с медведями, волками и мужиками с растопыренными руками и ногами. Лубки — это, хоть и забавно и революционно для России, но примитивно. Я так и сказал:

— Лубки, это — просто. Такие лубки хороши для детей. Буквицы учить, цифирь, сказки занятные украшать.

— Так и есть. Алёшенька по лубками читать учился. Очень они ему нравились. Правда, Лёшенька?

— Правда, нянюшка.

Слова царевича прозвучали искренне нежно. Царь улыбнулся.