Потом отец обратился ко мне.
— А парсуну сию ты смоешь, но только той водой, что я тебя дам. Вот встанем вечерять и смоешь. Ладно?
— Ладно, — согласился я.
[1] Эта история, в действительности имела место, и на автора произвела сильнейшее потрясение. Оттого автор вставляет её в свои произведения к месту и не к месту.
[2] Фатиха — открывающая молитва в исламе.
Оказалось, что если прочитать какое-то заклинание до рисования портрета, то портрет можно даже показывать всем подряд. Так делали персы. Это у них Тимофей научился колдовству. У них и у своей молодой жены, матери Стёпки.
Я не знал, но оказалось, что слово «маг» — это персидское название касты жрецов, ранее бывшим одним из племён медийцев. Они исповедовали зороастризм признававшие Заратуштру своим пророком. Сами себя они называли «авестами», о чём и сообщил мне Тимофей, сказав, что моя мать была атраванкой из «авест», проживающих на южном побережье Каспийского моря. И пояснил, что атраваны — это персидские жрецы.
А ещё оказалось, что русское ведовство и атраванская магия во многом схожи обрядами. Кто у кого что перенял, — тайна покрытая мраком, но то, что Иран прородина Ариев, я слышал. А ещё читал, что не Иран прородина Ариев, а Россия. Но сейчас мне на эти домыслы было наплевать. Главное, что я понял, это то, что портреты рисовать было можно, если прочитать заклинание, которое Тимофей мне прочитал, а я выучил.
После этого я смело рисовал портреты казаков то мелом, то угольками на побелённом днище тарели. Надо было «набивать руку». Всё-таки они были чужими, эти руки… Одновременно я раздумывал, как сохранить рисунки и придумал покрывать их рыбьим клеем. Однако тот рассыхался и трескался.
Тогда мне вспомнилось, как мой отец в девяностых годах, когда в магазинах не было никаких строительных материалов, а в доме не было денег, сам варил пропитку для досок из канифоли, пчелиного воска, скипидара и какого-то растительного масла.
Канифоль, скипидар, воск и льняное масло, как я знал, казаки везли на продажу в Персию. Осталось только как-то выцыганить это всё у Тимофея.
Его новый портрет, восстановленный мной по памяти и испорченный рыбьим клеем, расстроил Тимофея. Я посетовал, что хотел сделать как лучше, но рыбий клей не подошёл.
— Мне бы такой лак, как иконы покрывают, — намекнул я. — Но где его взять?
— Иконы? — не понял атаман. — Ты хочешь из моей парсуны икону сделать?
— Не-е-е… На иконах святых рисуют. Ты же не святой?
— Да, какой там, «святой»! — рассмеялся Тимофей.
— Ну, вот. А рисунок с парсуной можно кому-то подарить на память. Вон, казаки уходят на войну, а дети их даже и не знают батькиного лица. А так бы висела парсуна на стене, они бы помнили.