Ячменём лошадей обычно не кормили. Во-первых, это была еда для людей, а во-вторых, не всякая лошадь разгрызёт твёрдую оболочку зерна. А вот запаренный ячмень лошадям был показан. Даже я знал, что ячмень является сильным кормом и его общая питательность, энергетическая ценность и переваримость питательных веществ была выше, чем овса.
Откуда знал? Да всё детство летние каникулы проводил у бабушки с дедушкой в деревне, что в Краснодарском крае, а там имелась коневодческая ферма. С детства любил лошадей. Вот и сейчас, гладя лошадиный круп, меня вдруг охватила такая «щенячья» радость, что захотелось петь и плясать. Сначала я просто притопывал и что-то бубнил себе под нос ритмичное, а потом, вскинул руки и пустился в казачий пляс.
Мне приходилось в детстве плясать вприсядку, да и на Кубани, где жили все мои родичи, включая и бабушку с дедушкой, танцевали и пели на любых застольях. Поэтому, пройдясь вокруг лошадки с притопами и прихлопами, я стал импровизировать, похлопывая себя то по груди, то по коленям, то по пяткам и носкам, напевая «Ойся, ты ойся, ты меня не бойся. Я тебя не трону, ты не беспокойся».
— Ты кто? — вдруг услышал я свой голос.
Да-да. Именно голос, то есть — звук, вышедший из «моих» уст.
— Э-э-э… Я — Степан, — сказал я теми же губами.
— Это я — Степан, — сказали мои губы и задрожали. Потом из моих глаз полились слёзы, а из моей груди вырвался «рёв». Обычный рёв испуганного ребёнка. Почему испуганного? Да потому, что я понял, что Стенька из этого тела никуда не делся, а «сидел» в нём и наблюдал, как я этим телом управляю.
Тоже испугавшись, я не нашёл ничего умнее, как начать повторять короткую «Иисусову молитву»:
— Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй меня, грешного, — мысленно проговорил я, так как уста мои были заняты рёвом. — Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй меня, грешного. — Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй меня, грешного.
Стёпка ревел и ревел, а я повторял и повторял эту молитву. Повторял до тех пор, пока Стёпка не затих и не спросил, шмыгая носом:
— Ты, шмыг, кто? Ангел? Или дух святой?
Я озадачился и после некоторого раздумья, согласился.
— Ну, да. А кто ещё? Слышишь же, что молюсь.
— Шмыг. Слышу. Шмыг.
Я поднял руками подол рубахи, спускавшейся почти до колен и подвязанной бечевой, и высморкался в него.
— Как ты… Моими руками… Гы-ы-ы… Шевелишь…. Гы-ы-ы…
Стенька снова завыл.
— А что же остаётся нам, ангелам, делать, ежели такие олухи, как ты, тонуть собираются, ревут, как бабы, а носы не утирают? Ежели б не я, как бы ты выбрался из реки?