Эдварду Дельфину было тридцать два. Ровно три года назад он наследовал пространное приморское герцогство, в котором ловили рыбу и выращивали виноград. Смерть прошлого герцога, его отца, была как будто ожидаемой после того, как последний перестал вставать с постели, но одновременно с этим и неожиданной.
Впрочем, к этому моменту Эдвард уже вёл все торговые и дипломатические дела своего края.
И ему это нравилось. Нравилось считать виноград; нравилось заключать торговые сделки и бродить по берегу, когда под ногами хрустят белые ракушки. С великим удовольствием он бы никогда не покидал родные земли.
И тем не менее он здесь, на расстоянии нескольких недель утомительного странствия, неподалёку от северного пограничья, дрожит от разящего ветра, который с неистовым ревом налетает на грубые камни.
Эдвард поёжился и посмотрел в окно, на ясное звёздное небо и не менее ясную землю, которую усеивали многочисленные огни его воинства.
С его губ сорвался усталый вздох.
Ему не хотелось этим заниматься… Совершенно. Если нужно отправить на север армию — пусть, но зачем он должен был становиться её полководцем? На самом деле Эдвард прекрасно понимал причину: чтобы он, великий герцог, сдерживал генерала Гутриха. В этом состояла великолепная идея Южного совета, да только сам Эдвард чувствовал себя мальчишкой, которого отправила в логово старого волка с приказом «нацепить на него ошейник».
Исход был очевидным, если только он вообще туда доберётся, а не замерзнет насмерть в единственной башне старого приграничного замка.
Эдвард не любил войну; он умел размахивать мечом, как и полагается человеку его происхождения, и даже владел булавой из чёрной стали, которая досталась ему от деда, и тем не менее в искусстве Трепета он был непримечательным, едва дотягивая до ранга обыкновенного Рыцаря, и совершенно не гнался за славой. С лёгким ужасом он смотрел на других лордов и дворян, которые так яростно хотели оставить свои имена в истории, что готовы были записать их хотя бы даже собственной кровью.
Эдвард вздохнул, снова прищурился на бумаги у себя на столе и понял, что не может прочитать ни единого слова; только тогда он заметил, что свечка почти растаяла, а света от камина было недостаточно, чтобы осветить просторную комнату.
Ничего не поделаешь. Он поднялся, присел на корточки перед камином и стал теребить кочергой угольки. Жар был обжигающий, неприятный; совсем непохожий на сладкий южный ветер, который ласкал его кожу, когда он вечерами выходил на балкон своего белокаменного замка и разглядывал большое море на горизонте.