Рыжий наградил меня презрительным взглядом.

– Это тоже люди, – сказал он, кивая на обитателей плавучих домов.

– Я понимаю, и тем не менее…

– Не волнуйтесь, – перебил он меня. – Мы надолго не задержимся. – Тон у него категоричный. – Нам нужно починиться, кое-что подкупить. В чистом поле мы это не можем. Пробудем недели две, может, три. Переживете, э?

– Возможно, в городе покрупнее… – Его наглость бесила меня, но я сохранял спокойствие. – В Ажене, например…

– Не пойдет. Мы только что оттуда.

Разумеется. В Ажене с бродягами разговор короткий. Шаль, что у нас в Ланскне нет своей полиции.

– У меня барахлит мотор. И так уже всю реку маслом залил. Пока не починю, не смогу плыть дальше.

Я приосанился.

– Вряд ли вы здесь найдете то, что ищете.

– Каждый волен думать, как хочет. – Он дает мне понять, что разговор окончен. И почти забавляется. Одна старуха насмешливо фыркнула. – Даже священник.

Теперь и другие засмеялись.

Я не срываюсь. Эти люди недостойны моего гнева. Отворачиваюсь.

– Ба, никак сам мсье кюре пожаловал. – Голос раздался у меня за спиной, и я от неожиданности вздрогнул. Арманда Вуазен каркнула – это она так смеется. – Дергаешься, э? – ехидничает она. – И правильно делаешь. Здесь-то ведь не твоя территория, верно? Что на этот раз тебя привело? Язычников обращаешь?

– Мадам. – Несмотря на оскорбительные речи, я приветствую ее учтивым кивком. – Надеюсь, вы в добром здравии?

– Прямо-таки надеешься? – Ее черные глаза искрятся смехом. – А у меня-то сложилось впечатление, что тебе не терпится проводить меня в последний путь.

– Вовсе нет, – холодно, с достоинством отвечаю я.

– Вот и хорошо. Потому как эта старая овечка в лоно церкви не вернется, – заявляет она. – Как бы то ни было, этот орешек не по твоим зубам. Помнится, твоя мать говорила…

– Боюсь, сегодня я не располагаю временем для праздных бесед, – резче, нежели намеревался, обрываю я. – Эти люди… – я показываю на речных цыган, – с этими людьми должно срочно разобраться, пока ситуация не вышла из-под контроля. Мой долг – оберегать интересы вверенной мне паствы.

– Ох и пустозвон же ты стал, – лениво бросает Арманда. – Интересы вверенной тебе паствы! Я ведь помню тебя мальчишкой, помню, как ты играл в индейцев в Мароде. Чему тебя учили в большом городе, кроме напыщенности и самолюбования?

Я сердито смотрю на нее. Она единственная во всем Ланскне всякий раз стремится мне напомнить о том, что уже давно забыто. Когда она умрет, понимаю я, вместе с ней умрет и память о тех давно минувших днях, и я этому почти рад.

– Может, вы спите и видите, как Марод отдадут на откуп бродягам, – огрызаюсь я. – Однако другие горожане – в том числе ваша дочь, между прочим, – понимают, что, если пустить их на порог…