И опять я мыслями невольно обращаюсь к воскресной беседе с Рейно. Его мотивы для меня до сих пор загадка. В последнее время вид у него отчаянный – он трудится на церковном кладбище, с остервенением вгрызаясь в землю мотыгой, порой вместе с сорняками выдирая целые кусты и цветы. По спине струится пот, на сутане темный треугольник. Но работа в саду не радует его. Лицо перекошено от напряжения. Он будто ненавидит землю, которую разрыхляет, ненавидит растения, которые пропалывает. Он похож на скрягу, что вынужден сжигать в печке накопленные банкноты. В лице голод, отвращение и невольный восторг. Но он не бросает своей каторги.

Я наблюдаю за ним, и во мне просыпается знакомый страх, хоть я сама не понимаю, чего боюсь. Этот человек, мой враг, – он как машина. Его испытующий взгляд словно пронизывает меня насквозь. Ценою огромных усилий я заставляю себя смотреть ему в глаза, улыбаться, изображать беспечность, хотя внутри что-то визжит, яростно рвется бежать. Он ненавидит меня жгучей ненавистью, но не праздник шоколада тому причиной. Мне это абсолютно очевидно, как будто я читаю его мрачные мысли. Его возмущает само мое существование. Я для него – живое надругательство над устоями. Сейчас он украдкой поглядывает на меня из сада, косится на витрину и, скрывая торжество, вновь принимается за работу. Мы не общались с воскресенья, и он решил, что победа осталась за ним, ведь Арманда больше не появляется в «Небесном миндале». Я по глазам вижу: он считает, его вмешательство образумило старушку. Пусть думает что хочет, если ему так нравится.

Анук призналась, что минувшим днем Рейно приходил в школу, рассказывал про Пасху – безобидная болтовня, но меня бросило в дрожь при мысли, что он опекает мою дочь: почитал им, обещал наведаться еще. Я спросила, разговаривал ли он с ней.

– Ara, – беззаботно отвечала она. – Он хороший. Сказал, что я могу прийти в его церковь, если хочу. Там есть святой Франциск и много зверюшек.

– А ты хочешь?

– Может, и схожу, – пожала плечами Анук.

Я убеждаю себя – в предрассветные часы, когда все мнится возможным и нервы мои скрипят, как несмазанные петли флюгера, – что мой страх неоправдан. Что он может нам сделать? Как может навредить, если даже очень хочет? Он ничего не знает. Абсолютно ничего не знает о нас. Он не имеет силы и власти.

«Имеет, – говорит во мне голос матери. – Ведь это Черный Человек».

Анук беспокойно ворочается во сне. Чуткая к перепадам моего настроения, она всегда чувствует, если я не сплю, и сейчас силится выкарабкаться из трясины сновидений. Я дышу ровно и глубоко, пока она вновь не затихает.