Она сложила на груди руки: дескать, конец.

– Мне следовало раньше к нему обратиться, – добавила она без горечи. – Теперь процесс необратим, и зрение с каждым днем хуже. Еще полгода я что-то смогу видеть – это самое большее, что он может мне обещать, – а потом богадельня, хочу я того или нет, до самой смерти. – Она помолчала и проронила задумчиво, повторяя слова Рейно: – Глядишь, еще лет десять проживу.

Я хотела возразить ей, что еще не все потеряно, но передумала.

– И не смотри на меня так, девонька. – Арманда озорно подтолкнула меня локтем. – После шикарного обеда из пяти блюд тебе хочется кофе и ликера, правильно? Ты ведь не станешь есть на десерт кашу, верно? Просто ради того, чтобы напихать в себя побольше?

– Арманда…

– Не перебивай. – Ее глаза блестят. – Это я к тому, что нужно знать, когда остановиться, Вианн. Нужно вовремя отодвинуть тарелку и попросить десерт. Через две недели мне стукнет восемьдесят один…

– Но это все равно еще не возраст, – взвыла я. – Не могу поверить, что вы готовы так просто взять и сдаться.

Арманда посмотрела на меня.

– И все же ты сама посоветовала Гийому не лишать Чарли последней капли достоинства.

– Но вы же не собака! – сердито огрызнулась я.

– Нет, – тихо ответила Арманда. – И у меня есть выбор.

Жестокий город – Нью-Йорк с его аляповатыми таинствами; зимой – нестерпимо холодно, летом – невыносимо душно. Через три месяца даже к шуму привыкаешь, перестаешь замечать сплошную пелену – гул машин и людских голосов, – что дождем обволакивает город. Она переходила улицу, возвращаясь домой из кулинарии с пакетом в руках, – в пакете лежал наш обед. Она посреди улицы, а я шла навстречу, перехватила ее взгляд, мельком глянула на рекламу «Мальборо» у нее за спиной – мужчина на фоне красных гор… Я видела, как оно надвигалось. Открыла рот, чтобы крикнуть, предупредить. Оцепенела. Всего на секунду, на одну секунду. Этого хватило. От страха ли мой язык прирос к нёбу? Или просто все тело замедляется при виде неминуемой опасности и мысль добирается до мозга спустя мучительную вечность? Или меня парализовала надежда, та самая надежда, которая приходит, когда с тебя содраны все грезы и остается лишь непрерывная медленная пытка самообманом?

«Конечно, maman, конечно, мы доберемся до Флориды. Обязательно доберемся».

На ее лице застыла улыбка, глаза слишком яркие, сверкают, как салют Четвертого июля.

«Что я буду делать, как я буду без тебя?»

«Не волнуйся, maman. Мы прорвемся. Обещаю. Доверься мне».

Рядом стоит Черный Человек, у него на губах мерцает улыбка, и в эту нескончаемую секунду я понимаю, что на свете есть нечто страшнее, гораздо страшнее смерти. Потом оцепенение проходит, и я кричу, но мое предостережение запоздало. Она обращает ко мне растерянный взор, бледные губы складываются в улыбку – «что, что такое, дорогая?» – и мой вопль – то, что я прокричала вместо «maman», – потонул в визге тормозов…