Мы возвращаемся из иллюзорного мира, и меня накрывает чувством одиночества и пустоты. Тяжелой и вязкой. Больше не пахнет яблоками и медом, не греет солнце, не смеется мой сын. Подумать только. Я обнимала его, родного, хорошенького, моего. Несбыточного. А теперь мне остались лишь каменные стены Академии, ночное небо и холодный ветер, пробирающий до костей и пытающийся выскоблить душу.
Я иду рядом с Робертом, и мои ноги кажутся чужими, ватными. Словно сама я где-то там, в мире, где пахнет дома и смеется ребенок. Боюсь вдохнуть глубже, кажется, вот вдохну и почувствую холод ночь и этот холод окончательно разрушит все, что я видела в иллюзии.
— Это все было ненастоящим, — тихо произносит Роберт. — Забудь. Это будущее, которое еще не произошло.
Я останавливаюсь, больше не в силах притворяться, что все в порядке, что я в порядке. Медленно поворачиваюсь к нему.
— У нас могло все это быть, — шепчу я едва слышно, и голос предательски срывается. — Если бы не стало слишком поздно!
Я не договариваю. В горле встает ком, не позволяя ни вдохнуть, ни выдохнуть. И слезы вырываются сами — горячие, беспощадные, прожигающие кожу на щеках. Я закрываю лицо ладонями, стыдясь, что не смогла сдержаться. И тут же я оказываюсь в руках Роберта. Они сильные, твердые и в то же время и нежные. Он удерживает меня, он рядом.
Роб обнимает так крепко, что я растворяюсь. Прижимаюсь лбом к его груди, чувствую под щекой тепло его кожи и стук сердца, который вдруг кажется единственным настоящим звуком в мире. Его пальцы осторожно скользят по моим волосам, медленно, будто боятся причинить боль. В каждом его движении столько нежности, что у меня перехватывает дыхание.
– Прости за это, – говорит Роб. – Я не должен был посылать тебя в мир иллюзии.
Не должен был, и все же… я увидела сына. Пусть ненастоящего, а лишь фантазию. Но я увидела, смогла обнять его.
Я плачу, уткнувшись Роберту в грудь, а он держит крепко-крепко, забирая мою боль. И вдруг понимаю: он тоже дрожит.
Я поднимаю голову, и наши взгляды встречаются. В лунном свете слезы на его лице сияют, как крошечные звезды. Он кажется таким сильным и одновременно хрупким, нереальным. Он снова молод, но глаза остались прежними, глаза помнят. Я чувствую, что должна что-то сделать, должна сказать или… Но прежде, чем я нахожу слова, Роберт наклоняется и целует меня.
Этот поцелуй — отчаянный крик. Жажда. Это признание в том, что мы оба больше не можем притворяться. И я отвечаю на поцелуй сразу, потому что тоже хочу этого. Его губы горячие, настойчивые, но прикосновения нежны и бережны. В это горящее мгновенье все исчезает, и ночь, и Академия, и годы… Есть только Роберт и я.