И тут меня осеняет. Он ведь не сказал как и чем я должна его вытереть. Спасибо вину. Если бы оно не придало мне храбрости, сейчас бы я на это не решилась. Унизить меня хотел? А хрен тебе. Пододвигаюсь к нему ближе и, задрав ногу как можно выше, принимаюсь водить штаниной по его обнаженному торсу, намеренно вдавливая голень, желая сделать больно.
Правда, гаденышу это как мертвому припарка. Еще и мышцы напрягает в ответ на мою «уборку». И снова благодаря вину, я решаюсь сделать то, что точно выведет из себя Крапивина. Я намеренно касаюсь его тела своей пяткой. Жаль, она у меня гладкая как попа у младенца.
— Еще и поцарапала своей пяткой, — вот же лживый гад. Хотя, о чем я? Он это сказал намеренно, в ответ на мои действия. Один — один.
— Еще и ноги не мыла, — парирую в ответ, проходясь пяткой до самого низа живота. С превеликим наслаждением раздавила бы его яйца, но есть то, что трогать категорически нельзя даже под воздействием вина. — Теперь все чисто.
Убираю ногу и как ни в чем не бывало усаживаюсь обратно.
— По тонкому льду ходишь, Софочка.
— Так я стройная, дядь Ярик, ледок меня выдержит.
— Ну как стройная? Пару лишних килограммов точно есть. Ну ладно, ладно, шучу. Полтора, — спокойно…
— Вообще-то у меня недовес три килограмма. Вам бы глазомер исправить.
— Ну так если недовес, чего не жрешь?
— Кажется, вам не нравятся жирухи.
— О, так ты стараешься мне понравиться? — да как он это делает? — Худые мне не нравятся примерно так же, как и толстые.
— Отлично, значит, не буду вообще есть.
— Поздно, Софочка. Поздно. Не поможет.
Он встает с пола, пододвигая мне бутылку вина. Наверняка поднял свою царскую задницу, чтобы вымыть сие непотребство с мылом. А фиг там. В очередной раз удивляет. Он подходит к холодильнику с вином и достает оттуда бутылку. Дважды чудо, он не берет бокал. Возвращается ко мне и снова усаживается рядом. А затем подносит бутылку ко рту и отпивает.
— Коллекционное невкусное. Можешь пить.
— Благодарю за щедрость.
— Это не щедрость, а жадность. Не выливать же его просто так в раковину. Скажи, а ты всегда была такой?
— Какой?
— Упертой.
— А конкретнее?
— Семнадцать минут ты не могла открыть банку. Хотя после первых неудачных попыток могла подойти к охраннику и просто попросить.
— В этом доме я ни у кого, никогда и ничего не буду просить, — в очередной раз отпиваю кислятину, но уже три глотка.
— Гордость, граничащая с глупостью — не есть хорошо.
— Не есть хорошо — похищать людей. И не семнадцать, а двадцать семь минут.
— Семнадцать.
— Двадцать семь.
— Семнадцать.
— Двадцать семь!